Механизатор 82. Том 3 (СИ), стр. 76

И встретил он его всё равно счастливым.

Уехал Дробот в восемьдесят седьмом.

Генка Сорокин вернулся в тот же день, четырнадцатого.

Приехали они одним автобусом, потому что призывались вместе, и на остановке их встречали общей толпой.

Генку встречать было некому.

Мать у него умерла в семьдесят четвёртом, отца он не помнил, бабка — та самая Дарья Никитична, к которой командир части не пустил его в августе, — умерла двадцать первого августа.

Дом стоял пустой три месяца.

Встречали его соседи.

Пришли человек восемь с четвёртой улицы, открыли дом, натопили с утра, принесли еды, и он приехал в тёплый дом, где было накрыто.

Кузнецова принесла холодец.

Про это я узнал от матери, и мать рассказала это без всякого нажима, между делом, и я тогда переспросил, чтоб не ослышаться.

Пелагея Тимофеевна Кузнецова принесла холодец в дом Дарьи Никитичны Сорокиной.

На могилу он пошёл на второй день.

Пошёл он один, с утра, и просидел там, по рассказам, часа два, и потом вернулся и три дня из дома не выходил.

Потом вышел и стал работать.

Осенний призыв был двадцать девятого ноября.

Уходили трое: двое из нашей бригады и один из второй.

Проводы были обычные, только с самогоном и с плодово-ягодным, и «Прощание славянки» ставили с той же пластинки шестьдесят второго года.

Я на всех трёх был и на всех трёх говорил одно и то же.

Про то, что ждём и что место сохраним.

К декабрю в бригаде у меня было тридцать шесть человек.

Тридцать шесть — на два больше, чем год назад, и прибавка эта складывалась так: вернулись двое из армии, ушли трое, взяли четверых со школы и из второй бригады, один уволился.

Из тридцати шести я знал всё про тридцать пять.

Про тридцать шестого — про парня, пришедшего в октябре из второй бригады, — я к декабрю знал только имя, фамилию, возраст и то, что он левша.

Это меня в декабре беспокоило.

Беспокоило меня это ровно два вечера, а потом я сообразил, что за три года выучил примерно двести человек и что тридцать шестой выучится к весне.

Он выучился к марту.

Про остальных скажу коротко, потому что рассказывать про них дальше — это уже другая книга.

Мать вела приём каждое воскресенье.

К декабрю восемьдесят пятого у неё в тетрадке было записано сто девять человек, и по сорока одному вопросу что-то было сделано, и она об этом отчиталась на сессии в декабре, и отчёт её длился четыре минуты.

Читала она его по бумажке и плохо.

Читала она его так же, как Митрич читал приветствие от ветеранов, — теряя строчку и начиная абзац заново, — и зал слушал так же тихо.

Она была депутатом до восемьдесят девятого.

Ганин в декабре сварил четвёртое ограждение.

Сварил он его на кормораздатчик во втором корпусе, криво, и Мишка его переварил, и Ганин на это не обиделся, как не обижался все предыдущие три раза.

Гуров в июле разменял четвёртый год.

Пашка зимой восемьдесят пятого стал ходить к автобусу в семь двадцать по вторникам и четвергам, и в феврале восемьдесят шестого они с Люсей наконец познакомились, и познакомила их Надина двоюродная сестра, обещавшая это ещё на свадьбе.

Женились они в восемьдесят седьмом.

Зина в декабре начала пятый расчёт по звеньям.

Людка в декабре подала документы на заочное в кооперативный техникум в Барнауле и поступила в восемьдесят шестом, и ездила на сессии два раза в год, и уехала совсем в девяносто первом.

Мещеряков ходил к матери по вторникам и субботам.

Мишка Загорулько умрёт рано.

Я это знал с апреля восемьдесят второго и не узнал за три с половиной года ни года, ни обстоятельств, и к декабрю восемьдесят пятого я про это думать перестал.

Перестал не потому, что смирился.

Перестал потому, что тридцать два года — это тридцать два года, и человек, который лыбится три недели подряд, потому что вернулся его ученик, не нуждается в том, чтобы за него заранее переживали.

В начале декабря меня вызывал Крайнов.

Вызывал он меня в райком, по институтскому вопросу: документы на заочное я так и не подал ни в июле, ни потом.

Разговор был короткий.

— Не подал.

— Почему?

— В августе уборка была.

Крайнов посмотрел на меня без всякого выражения.

— В восемьдесят шестом тоже будет уборка, — заметил он.

— Будет.

— И в восемьдесят седьмом.

Он побарабанил по столу.

— Лыткин, я тебе в июне восемьдесят четвёртого что говорил?

— Что меня будут двигать.

— И?

— И я вас спросил, что делать, если я не хочу.

— А я тебе что ответил?

— Что в июне все не хотят и чтоб я вам сказал в феврале.

Крайнов кивнул.

— Ну вот февраль прошёл. И ещё один скоро. Ты чего мне скажешь?

Я подумал.

— Виктор Палыч, я подам в восемьдесят седьмом.

— Почему в восемьдесят седьмом?

— Потому что в восемьдесят шестом не подам.

Он засмеялся.

Засмеялся он коротко и, по-моему, довольно искренне, и потом сделал у себя какую-то пометку и перешёл к другому вопросу.

Документы я подал в восемьдесят восьмом.

Кончил я институт заочно в девяносто третьем, тридцати трёх лет, и диплом мой к тому времени не стоил уже почти ничего, и работал я к тому году совсем не по нему.

Но это опять другая история.

Письмо от тётки пришло девятнадцатого декабря.

Тётка — Клавдия Ивановна, сестра матери, старшая, — жила в Ачинске с пятьдесят восьмого года, работала на комбинате, была замужем, детей не имела.

Писала она нам два раза в год.

Писала на Новый год и на Первое мая, и письма её были одинаковые: про здоровье, про погоду, про то, что мясо подорожало, и про то, что приезжайте.

А девятнадцатого декабря пришло другое.

Другое оно было в одном абзаце, третьем сверху, и абзац этот я помню наизусть.

«Петя, тут у нас на комбинате берут в отдел снабжения, оклад сто девяносто плюс премии. Требуется среднее и служба в армии. Дядя Гриша говорил с начальником отдела, тот сказал, пусть приезжает в марте, посмотрим. Общежитие дают, а через год-полтора очередь на комнату. Ты подумай, Петя, тебе двадцать пять, тут и город, и специальность на всю жизнь».

Я это письмо прочитал за столом, при матери.

Прочитал я его вслух, потому что письма от тётки мы читаем вслух, и дочитал до конца, и передал матери.

Мать прочитала сама, глазами.

Потом сложила его и положила в тот ящик комода, где лежат письма, и стала мыть посуду.

Ничего она не выговорила.

Ни одного слова, ни в тот вечер, ни на следующий день, ни через неделю, — и я до сих пор считаю, что это было самое трудное молчание в её жизни.

Я тоже промолчал.

Про это письмо мне надо объяснить одну вещь, и это последнее объяснение в книге.

В той жизни оно тоже пришло.

Пришло оно в декабре восемьдесят пятого года, точно так же, третьим абзацем, и я его прочитал, и в марте восемьдесят шестого я уехал в Ачинск.

Меня взяли в отдел снабжения.

Я проработал там тридцать семь лет — сначала снабженцем, потом старшим, потом начальником сектора, — и вышел на пенсию в две тысячи двадцать пятом, и умер в две тысячи двадцать восьмом в квартире на пятом этаже.

Я ни разу об этом не пожалел.

Это, между прочим, важно: я прожил нормальную жизнь. У меня была работа, семья, машина, дача, двое детей и трое внуков, и я не был несчастным человеком.

Я просто не жил здесь.

Двадцать первого декабря я взял этот листок из комода и перечитал.

Перечитал я его один раз, вечером, и положил обратно.

Отвечать я не стал.

Не то чтобы решил не отвечать — я просто не сел и не написал, ни в декабре, ни в январе, ни в феврале.

В марте восемьдесят шестого тётка написала ещё раз.

Написала она коротко: место заняли, и это, конечно, ничего страшного, и приезжайте летом в гости.

Мать прочитала и убрала в тот же ящик.