В западне (ЛП), стр. 43

— Спорю, ученики тебя обожали, — говорю я и тут же жалею, что не могу проглотить слова обратно.

Мои щёки вспыхивают, но он лишь подмигивает. Затем одним плавным движением стягивает футболку через голову.

— Что ты делаешь? — пищу я.

Гладкая золотистая кожа покрывает чётко очерченные мышцы. Лаки не массивный, но его стройные линии и рельефный пресс заставляют меня опасно приблизиться к самовозгоранию. Я сжимаю руки, когда пальцы так и чешутся прикоснуться к нему, и пытаюсь удерживать взгляд на чём-нибудь безопасном.

Чёрт, он великолепен. Безопасных мест не осталось.

— «Твистер» — игра на силу и равновесие. Я не должен позволять такой незначительной вещи, как футболка, мне мешать, — говорит он, довольно неплохо копируя высокомерные, шелковистые интонации Джаспера.

Несмотря на то, что я отвлеклась, не могу удержаться от совсем неженственного фырканья. Как только звук вырывается наружу, я в ужасе зажимаю рот рукой.

Он хмурится.

— Не-а. Нельзя душить смех, улыбки, фырканье и любые другие телесные проявления. Кроме кашля — потому что гигиена. Сделаешь так ещё раз — потребую выполнить задание.

Бросив на меня притворно-суровый взгляд, он улыбается так, что на щеке появляется ямочка, а затем выгибается назад, по диагонали растягиваясь через весь коврик, и ставит правую руку на зелёный круг рядом с моей ногой. Его голова оказывается прямо подо мной, и я отодвигаюсь, чтобы он не мог заглянуть мне под юбку. Мышцы перекатываются под кожей, пока он выгибает спину в этой неестественной позе.

Я облизываю губы и бормочу:

— Выпендрёжник.

— Расскажи мне самый нелепый факт, который ты знаешь, — говорит он с явным весельем в голосе.

— Название страха перед длинными словами — гиппопотомонстросескиппедалофобия, — мгновенно отвечаю я, и облегчение делает мой голос легче. Я боялась, что он начнёт дальше расспрашивать о моём детстве, но, похоже, Лаки и правда хочет сохранить лёгкое настроение.

— Я потрясён и впечатлён тем, что ты вообще умеешь это произносить.

Я изучаю коврик, решая, куда поставить руку. Лаки всё усложнил, растянувшись через всё полотно. Если я поставлю руку на простой зелёный круг рядом с его рукой, то окажусь наклонённой прямо над ним — и на следующем ходу поставить правую ногу будет очень сложно.

Но если я выберу более удобный круг с той стороны от него, на следующем ходу мне придётся перешагнуть через его голову, чтобы дотянуться правой ногой до нужного круга.

Он сделал это невозможным.

Даже если я поставлю левую руку на синий или красный круг по другую сторону от Лаки — той, что ближе ко мне, — мне придётся вытянуться вдоль его тела.

Но… с этой стороны больше свободного пространства. Если начну здесь, то, возможно, на следующем ходу действительно смогу поставить ногу, не забираясь на него.

— Знаешь, обычно выбор круга не занимает столько времени. Но если ты пытаешься жульничать и надеешься меня утомить, сразу предупреждаю — я могу так всю ночь? — в подтверждение своих слов он дважды опускается и поднимается в каком-то странном перевёрнутом отжимании на одной руке, заставляя напрячься мышцы живота, груди и рук.

Я возмущённо фыркаю и сердито смотрю на него сверху, игнорируя то, как сбивается пульс. Я правда переживала, что с Лаки не почувствую никакого трепета? Какая же я идиотка. Возможно, это не та сводящая с ума свобода, которую я чувствовала, когда Джейк, Бо или Джаспер брали контроль на себя, но здесь есть что-то другое. Что-то радостное, обжигающее и головокружительное. Что-то, от чего мне хочется раствориться в нём и целыми днями хихикать на залитых солнцем лугах.

— Я не жульничаю, — говорю я. — Разрабатываю стратегию.

— Ну ладно тогда, Сунь-цзы, не торопись, — смеётся он.

Возникает привычное желание подавить улыбку, но я останавливаю себя и позволяю губам изогнуться, снова встречаясь с ним взглядом. Странно, насколько уязвимой я чувствую себя из-за такой мелочи. Словно он может высмеять меня за то, что мне смешно рядом с ним. Или словно, улыбаясь, я каким-то образом даю ему понять, что он мне нравится. Будто мне нужно это скрывать, чтобы не потерять преимущество.

Но, несмотря на все его поддразнивания, Лаки ни разу не смотрел на меня насмешливо. Он всегда приглашал меня смеяться вместе с ним, а не делал меня объектом шутки.

При виде моей улыбки его выражение смягчается, и он негромко произносит:

— Хорошая девочка.

У меня внутри всё резко переворачивается.

— Лаки… — слово выходит хриплым.

Лаки на мгновение задерживает дыхание. Наши взгляды встречаются, и он медленно, очень медленно втягивает нижнюю губу в рот. Когда она снова появляется, то блестит и наливается цветом.

Господи.

Краснея и смущаясь, я принимаю решение и наклоняюсь вперёд. Юбка цепляется, и, поморщившись, я подтягиваю её ещё на пару сантиметров. Игнорируя довольное гудение мужчины подо мной, снова тянусь вперёд и ставлю левую руку на красный круг прямо напротив.

Я немного перерастянулась и держу равновесие почти полностью на левой стороне, но мне удаётся расположить тело вдоль внешнего края коврика так, чтобы оно слегка отклонялось от Лаки.

И моё лицо хотя бы не оказывается прямо у его спортивных штанов.

Отсюда на следующем ходу я должна суметь как-нибудь выкрутиться — надеюсь, не оказавшись при этом в какой-нибудь непристойной позе.

— Твоя очередь, — напоминает он.

Точно.

— Почему ты решил пойти в армию, если так любил свою работу?

Возникает пауза.

— Когда мне было семнадцать, произошёл несчастный случай на канатах. Одна из учениц-подростков делала то, чего не должна была, и неудачно приземлилась. Это было… Это было действительно ужасно. Травмы оказались серьёзными. У нас была страховка, но семья подала в суд, и всё стало совсем грязно. Страховая выплатила компенсацию, но нашу репутацию уничтожили. В общем, армия была хорошим способом быстро заработать, особенно учитывая, что физически я был в отличной форме, а ни квалификации, ни особого интереса к чему-то другому у меня не было. В двадцать лет меня в итоге затянуло в рейнджеры, тогда я и познакомился с Домом и Бо. Они к тому времени уже какое-то время служили в одном отделении. Джейк и Томас присоединились примерно через два года — они служили в других подразделениях и перевелись. В конце концов всё наладилось. Мама с папой переехали, нашли новое место. Слишком сильно за меня переживали. Ну, знаешь.

От печали в его голосе у меня сжимается сердце. Он не пытается её скрывать, и совершенно ясно, как сильно ему их не хватает.

Интересно, каково это.

К моему удивлению, Лаки впечатляюще вытягивается и ставит вторую ногу на красный круг рядом с моей недавно поставленной рукой. Из-за этого его крепкое бедро оказывается прямо возле моего лица, неприятно нарушая и без того шаткое равновесие, и мне приходится отклониться назад, чтобы не свалиться прямо на него.

А он, зараза, остаётся совершенно устойчивым. И занимает всё пространство, которое у меня было для манёвра.

Несмотря ни на что, я скольжу по нему взглядом и не могу не заметить, что он явно возбуждён.

И находится очень, очень близко к моему лицу.

Однако, похоже, это единственное, что доставляет ему хоть какое-то неудобство, и когда мой взгляд наконец добирается до его лица, он встречает моё потрясённое выражение нахальной ухмылкой.

Что-то в озорном изгибе его губ заставляет меня гадать, каково это — почувствовать их глубоко между моих бёдер. Моё лоно пульсирует, а равновесие колеблется. Я тяжело сглатываю и отвожу взгляд, чувствуя, как щёки обжигает жар.

— О чём ты сейчас подумала? — спрашивает Лаки, и его голос опускается до низкого, хриплого тона, от которого по позвоночнику пробегает дрожь.

Я уже начинаю качать головой, но вовремя останавливаюсь.

— Не-а, — смеётся Лаки. — Это мой вопрос, красавица. От какой мысли ты стала такого прелестного алого цвета?