Кина не будет, стр. 65

— На вокзал. Встречать одну даму из Херсона.

— У тебя еще дамы в голове! — Режиссёр просто в ярости. — Так знай же: раз нет сценария — гонорар я тебе не выпишу! Опять останешься без денег!..

— Опять одолжу их у тебя! — бросает Коста и съезжает вниз по перилам.

Большой, ярко освещённый зал, откуда транслируется телепередача. Столики с вином, водой, фруктами. За столиками — гости передачи и её участники. Популярный диктор что-то рассказывал, обаятельно улыбаясь в телекамеру.

— …А теперь, дорогие друзья, когда вы уже знаете эту фронтовую историю, я представлю вам её героя — бывший солдат, ныне скромный труженик Стефан Тодоров!

Оркестр сыграл туш, за столиками зааплодировали, диктор вывел в центр растерянного, ослеплённого прожекторами Тодорова.

— А теперь, Стефан Христович, скажите, знаком ли вам кто-нибудь из сидящих здесь товарищей?

Диктор подвёл его к соседнему столику. Тодоров не узнал никого и растерялся ещё больше.

— А кто из вас знает товарища Стефана? — спросил ведущий у незнакомцев. И тогда пожилой, хмурый человек, подняв седую голову и сдвинув брови, грозно спросил:

— Рядовой Тодоров, где ваши сапоги?

По лысине референта Дома сатиры и юмора пробежали мурашки. Ещё до конца не понимая происходящего, он испуганно залепетал:

— Виноват, товарищ старшина…

Скачко шагнул к бывшему солдату и обнял его, чуть не отпечатав на его побледневших щеках все свои ордена и медали.

— Вот твои сапоги! — сказал Иван Кириллович. — Носи на здоровье! Сам сшил, как обещал.

Все снова зааплодировали. Тодоров растерянно сжимал в руках голенища.

— Обувай! — приказал бывший старшина. — Поглядим, как сидят.

Тодоров опешил. Не менее опешил и режиссёр у своего пульта.

— Это же не запланировано! — взъярился он на сидящего в углу Косту. — Ты меня об этом не предупреждал!

— Я сам этого не предвидел, — проговорил Коста, радостно улыбаясь.

Скачко настаивал. Окружающие поддерживали его. И тогда Тодоров, сбросив туфли, стал на глазах у миллионов телезрителей натягивать на ноги сапоги, заправляя в них неподдающиеся концертные брюки, которые он где-то раздобыл для сегодняшнего вечера.

— Берите другой кадр! — кричал режиссёр операторам.

На эстраде выстроился ансамбль старушек во главе с Глебом. Глеб отыскал глазами отца и, как тогда в ресторане, улыбнулся и сделал ему знак. На этот раз Иван Кириллович не отвернулся, а заговорщически в ответ подмигнул ему.

— А ну, девушки! Вспомним молодость! — подбодрил Глеб своих воспитанниц и взмахнул рукой.

Старушки запели:

Тодоров резко обернулся, встал, снова сел. И тут появилась незнакомая солистка, моложавая, но с седой прядью. Звонким голосом, вызревшим в украинских степях, она подхватила:

И снова произошло непредвиденное. Тодоров, при фраке и сапогах, продефилировал мимо телекамер, подошёл к солистке, обнял её, расплакался и стал целовать, и она расплакалась.

Конечно, выступление было испорчено. Режиссёр рвал на себе волосы и кричал:

— Где мой инфаркт?! Почему он медлит?!

Тихон с детьми прогуливается возле гостиницы «Балкан». Подъезжает такси, выходит его жена Мария.

— Не смогла улететь, все самолёты сегодня почему-то неисправны.

Тихон счастлив. Подходит к Жоре и благодарно жмёт ему руку.

Тодоров и певунья из Херсона сидят уже за одним столиком со Скачко. Подходит диктор.

— Стефан Христович, вы учились в цирковом училище?

— Да.

— Ваша дипломная работа называлась «Встать! Шут идёт!» Правильно?

— Но я её так никогда и не показал — война помешала.

— Мы просим вас выступить сегодня с этой вашей работой.

Только-только пришедший в себя Тодоров покрылся холодным потом.

— Но я… Но здесь.

— Все подготовлено, — успокоил диктор. — Оркестр выучил песню. Необходимый атрибут — вот… — Он протянул ему шутовской колпак.

Тодоров на негнущихся ногах, стуча новыми сапогами, вышел на середину зала. Вслед за ним вышли ещё три человека, тоже в шутовских колпаках и со смеющимися масками на лицах.

— Кто это? — испуганно спросил Тодоров.

— Они будут вам помогать.

Диктор дал знак, оркестр заиграл, и Тодоров запел, сперва сбиваясь, неуверенно… Но постепенно голос его крепчал и ноги становились послушными.

Три незнакомца в смеющихся масках Аркадия Райкина, Юрия Никулина и Тошки Казарова подпевали Стефану и повторяли все его движения. Во время исполнения припева они сдёрнули смеющиеся маски, и под шутовскими колпаками обнаружились морщины, седина и усталые лица людей, много поработавших на своём веку. Когда Тодоров увидел, кто ему подпевает, он поперхнулся новым куплетом, ноги остановились, окаменели и перестали ему подчиняться. Так и стоял, третий раз уже пропуская вступление оркестра… И вдруг услышал:

— Рядовой Тодоров! Приказываю держаться до конца! Как на водокачке!

— Слушаюсь, — прошептал бывший солдат и подтянулся.

И следом негромкий женский голос, предназначенный только ему, подхлестнул:

— Вперёд! — приказал старшина, и Тодоров бросился в песню, как в атаку.

Продолжение «Песенки шута»:

Вечер. Дом сатиры и юмора закрыт. У входа — никого. Только стоит прислонённая к двери картина Ёлкина с чемоданной ручкой. Звучит песня Тодорова и как бы ведёт нас по непривычно безлюдным залам: на стендах сатирические книжки — от древних рукописей до современных; портреты Свифта, Рабле, Салтыкова-Щедрина, Гоголя, Ильфа и Петрова… Рисунки и куклы шутов, скоморохов, арлекинов, Петрушек. Рекламные плакаты и фотографии прославленных мировых комиков, среди которых центральное место занимает фото маленького бродяги с усиками и в котелке, улыбающегося человечеству доброй и грустной улыбкой Чаплина.

Уже Тодорову подпевал и скандировал весь зал — известные российские и болгарские артисты, писатели-сатирики, актеры-кукольники, клоуны, карикатуристы — гости Габровского фестиваля, верные служители Смеха.