Кина не будет, стр. 43
Поэтому с детства готовился давать беспощадный отпор — занимался боксом, карате, участвовал в самых жестоких драках, не просто участвовал — я искал их, воспитывая в себе бойцовские качества. Но это не значит, что я могу убить из жестокости или просто так, из любви к убийству, да никогда, упаси господи! Но если меня болезненно ранят или пытаются ранить, причём не куда-нибудь, а в самое сердце, где я храню самое дорогое, тогда да, я могу убить, и ты прав: я готов к этому и физически, и морально!
ПАХОМОВ: А что ты хранишь в сердце?
НЕЛЬСОН (сразу, не задумываясь): Маму и Лену. Но мамы уже нет, она переселилась в память, а Лена… Судя по предполагаемому сроку, который я могу получить, Лена тоже плавно перейдёт в воспоминания.
ПАХОМОВ: Ладно, об этом хватит… Пойдём дальше. Мы спорили об орудии убийства, а, оказывается, ты их убивал просто кулаком или ребром ладони? Это карате? У тебя чёрный пояс?
НЕЛЬСОН: Нет, до десятого дана ещё не добрался — пока я ещё ханси, девятый дан. Но боевые приёмы отработал неплохо.
ПАХОМОВ: Мы в этом убедились. А я, увы, только через шестой дан перевалил… Слушай, а зачем ты оставлял разводной ключ? Чтобы сбить с толку?
НЕЛЬСОН: Чтоб соответствовать питерскому маньяку. Кстати, ты не рассказал главного: как вы вышли на моего «сантехника»?
ПАХОМОВ: Случайно. Поймали вора, который решил какому-то иностранному коллекционеру продать уникальный бриллиант «Глаз индейца».
НЕЛЬСОН: Я этого опасался: не сдержался, мошенник! Расскажи подробней.
ПАХОМОВ: Изволь.
И Борис стал подробно изображать сцену допроса настолько выразительно, что Нельсон увидел её, как на экране: и Пахомова в его кабинете, и сидящего напротив него Гуралика.
Эту сцену видим и мы. Кабинет Пахомова. Он и Гуралик.
ПАХОМОВ: Я о вас навёл справки и кое-что узнал. Например, что вас уже разыскивала питерская полиция. Не скажете за что?
ГУРАЛИК: Конечно, скажу. Скрывать истину от такого симпатичного следователя — это просто преступление! Я буду искренен, как с отцом родным, кстати, вы на него очень похожи.
ПАХОМОВ: Не отвлекайтесь, пожалуйста, я жду.
ГУРАЛИК: Хорошо, слушайте… (Рассмеялся.) Помните, у Райкина: «Слушайте, дети, это интересно!»?
ПАХОМОВ: Вы опять отвлеклись.
ГУРАЛИК: Простите, просто с вами очень приятно беседовать… Всё, всё! Рассказываю: я грузил чёрную икру из Астрахани в Питер.
ПАХОМОВ: Это не преступление.
ГУРАЛИК: Но я грузил подпольно. В гробах.
ПАХОМОВ: В гробах?! Что это значит?
ГУРАЛИК: Гробы, наполненные икрой. Я их отправлял как покойников. Таможенники относились с сочувствием, пропускали без всяких проволочек… Здесь их встречали якобы заплаканные родственники… Всё было налажено, но однажды один гроб вскрыли.
ПАХОМОВ: Интересно! Ну и?
ГУРАЛИК: Я пытался выкрутиться, объяснял, что в самолёте было жарко, покойник испортился. Таможенник спросил: а почему всё такое чёрное? Я ответил: покойник был негром… В общем, еле отмазался, сунул пять тысяч долларов… Но потом вскрыли ещё один гроб, и ещё… Я их грузил партиями, это было оправданно: бушевала эпидемия гриппа…
ПАХОМОВ: Зачем вам нужно было столько икры?
Гуралик приподнялся, наклонился через стол ближе к Борису и, как бы раскрывая великую тайну, сообщил.
ГУРАЛИК: Чем больше воруешь, тем меньше шансов сесть. И наоборот! Но я всегда знал, когда надо остановиться. А с этими бриллиантами меня просто чёрт попутал: коллеги навели на них и уговорили, всё прошло хорошо, но этот одноглазый Шерлок Холмс меня поймал. Но сказал, что прикроет. Предложение было кстати, на мой след вот-вот могла выйти питерская полиция.
И он действительно прикрыл. Но потребовал ему помочь…
Он мне расписал мою роль до последней фразы! Он сам дал объявление, за неделю до убийства, научил, как звонить, когда и что отвечать. Пообещал за это полмиллиона долларов, оставил в залог этот грёбаный «Глаз индейца»!
Снова машина. Борис продолжает свой рассказ.
БОРИС: Он рассказал, как ты его вынудил исполнять твои поручения, как он звонил Амирану, как звонил Григорию… Клялся, что никого из них пальцем не тронул, даже в глаза не видел… После первого убийства понял, во что влип, в ужас пришёл, но молчал — ведь соучастник! После второго — решился на продажу бриллианта, чтобы удрать в Канаду… Словом, расколол тебя полностью. Дело я завершил. Но, честно говоря, не возрадовался, а был очень огорчён. Очень! Ведь ты мне чертовски нравился!
НЕЛЬСОН: Ты мне тоже.
ПАХОМОВ: Так объясни: зачем пошёл на преступления?! Я понял, что из-за Елены. Но почему убивал, почему не признался, не добивался её?
НЕЛЬСОН: Каждый день видел себя в зеркале и понимал, что не имею права даже надеяться, тем более когда рядом с ней два таких эталонных красавца…
ПАХОМОВ: Ты несёшь чушь! Люди с твоим увечьем были и уважаемы, и популярны, и любимы!
НЕЛЬСОН: Я не Кутузов, не Моше Даян и не Нельсон, хотя меня так прозвали. Я не смел рассчитывать на её чувство. В лучшем случае только на жалость. А жить с ней и чувствовать свою ущербность?! Но и отдать её другим тоже не мог — я её очень люблю. Использовал любой повод, любую возможность, чтобы прикатить в Москву, незаметно подежурить у её дома, чтобы посмотреть на неё. Видел, как её провожали эти оба жениха, скрипел зубами от ревности, но не решался подойти и возвращался обратно… Как я ни скрывал, мама это почувствовала и перед смертью заставила меня поклясться, что я признаюсь Елене, иначе я бы до сих пор не решился…
Помолчали. Потом Пахомов проговорил, как бы размышляя вслух.
ПАХОМОВ: Когда я полюбил Тину, я вдруг почувствовал, что люблю всех окружающих, что готов каждого спасти, помочь, поддержать… Да из всей истории человечества мы знаем, что любовь всегда окрыляла и возвышала, из любви мужчины шли на подвиги, а не на подлость.
НЕЛЬСОН (резко повернувшись к нему): А что мне было делать? Что?! Если бы ей угрожала опасность, я бы прикрыл её своим телом; если бы ей было тяжело материально, я бы отдал ей всё до последней нитки; если бы мы жили в доброе старое время, я бы вызвал каждого из них на дуэль и убил бы в честном поединке, а так… У меня не было другого выхода, я не мог отдать её другому. (Помолчал. Потом негромко произнёс.) Для меня совершить подлость — это подвиг. (Снова, после паузы.) Но жить с этим было тяжко. Единственное, что держало на плаву, — надежда, что Лена поймёт и простит. Но эта надежда рухнула и обнажила безумство и бесчестье моих действий. Как хорошо, что мама до этого часа не дожила. Она всегда с гордостью рассказывала, как русские офицеры-дворяне больше всего на свете берегли свою честь. Если малейшее подозрение в бесчестном поступке падало на офицера, он стрелялся… Прости, друг Борис, что я подпорчу твою карьеру, но… Не хочу, чтоб мама там, на небесах, стыдилась меня!
Резко нагнувшись, скованными руками выхватывает из-под правой брючины прикреплённый к ноге браунинг и стреляет себе в рот.
Москва. Квартира Елены. Стол в гостиной накрыт на двоих. Елена, сидя в кресле, заканчивает кормить грудью ребёнка. Осторожно, чтобы не разбудить, кладёт его в голубую коляску, стоящую рядом. Окидывает взглядом стол. Обращается к Таисии Богдановне, которая расставляет закуски.
ЕЛЕНА: Поставьте ещё прибор для Якова Петровича, он обещал прийти.
Укатывает коляску из гостиной в спальню, через несколько секунд из передней доносится звонок.
ЕЛЕНА (появляясь): Это он!
Идёт открывать. Входит мужчина лет тридцати, в пиджаке, в галстуке, тщательно причёсанный, с букетом цветов.
ЕЛЕНА (удивлённо): Вы? (Объясняет заглянувшей Таисии Богдановне.) Это доктор Андрей Андреевич, который выхаживал меня, когда мне стало плохо после родов. И когда меня выписали, звонил, беспокоился о моём здоровье.
ТАИСИЯ БОГДАНОВНА: Спасибо за заботу о моей Леночке! Простите, у меня духовка включена.