Пепельная тетрадь, стр. 72

Пока замгендиректора изучал материалы, Володя, в свою очередь, невольно изучал его самого и обстановку его кабинета. Модест Воронцов оказался моложавым, подтянутым мужчиной с копной черных, как битум, волос – ни единой седой пряди. Правильное, резко очерченное лицо, тяжелый острый нос, бледная кожа – надо сказать, его дочь вышла копией отца, правда, все то, что в женской версии смотрелось скорее отталкивающе, в мужской выглядело очень элегантно и солидно. «Аристократично» – такое определение пришло на ум Володе. И если бы он не знал наверняка, что Сабина – дочь Воронцова, то решил бы, что она его младшая сестра. Слишком незначительной казалась разница в возрасте. На вид Воронцову можно было дать от силы лет сорок. Во сколько он тогда стал папашей? В семнадцать? Воронцов склонился над чертежами – казалось, здоровенный нос-клюв вот-вот проткнет бумаги, – но порой вскидывал на Володю глаза с очень светлыми голубовато-серыми переливчатыми радужками, будто собранными из мелкой титановой стружки. И то ли из-за бесцеремонно-цепкого взгляда, то ли из-за глубоко посаженных глаз Володе пришло в голову, что Воронцов на самом деле старше, чем кажется. Наверняка полтинник-то ему есть. Просто хорошая генетика. И, возможно, краска для волос.

К обстановке кабинета совсем не советское определение «аристократичный» тоже подходило, несмотря на портрет Ленина на видном месте. Мебель темного дерева со сдержанным намеком на стиль ампир, много гладких пустых поверхностей. Рядом с Ильичом висела большущая, будто полотна в Русском музее, написанная маслом картина: космический корабль, пролетающий мимо колец Сатурна. Фантастика, но художник явно знал толк в космических аппаратах. Володя оценил грамотную компоновку корабля и, будто мальчишка, невольно порадовался крупной надписи «СССР» на корпусе.

– Нравится? – Воронцов тоже смотрел на картину.

– Да, очень…

– Дух захватывает! Я часто на нее смотрю. Помогает сосредоточиться на текущих задачах. А что касается наших с вами текущих задач, Владимир… вы позволите без отчества? Вот это, – Воронцов ткнул длинным жестким пальцем в чертежи, – конечно, очень сыро, набросок в первом приближении. Но оч-чень интересно. Мне понравилось, как оригинально вы добились разумной массы и размеров аппарата. Если решить вопрос с материалами…

Зам говорил еще долго – и очень увлеченно. Володе льстило, что его самоделкин «проект», которым он отгораживался от омерзительной домашней реальности по вечерам, зажег диковатый серебристый огонь в глазах такого человека. В какой-то момент Воронцов сорвался с места и принялся нарезать круги вокруг Володи – вот точно будто большая птица в твидовом оперении. Когда же зам спросил, согласен ли Володя перевестись в другой отдел – причем об отделе с таким номером Володе прежде даже слышать не доводилось, – то склонился к нему так резко и так низко, будто собирался не то клюнуть в шею гротескно острым носом, не то обнюхать.

– Согласен, – ответил Володя по-прежнему будто во сне.

– А дальнейшую судьбу вашего проекта предлагаю обсудить в нерабочее время, потому что говорить нужно долго. Скажем… чем вы будете заняты второго января?

«Пойдем с Наташкой в лесопарк кататься на лыжах».

– Ничем вроде не занят… – Володя снова разозлился на себя за то, что бормочет будто двоечник перед школьным директором, но ничего не мог с собой поделать. Присутствие Воронцова, особенно когда он находился так близко, чем-то необъяснимо давило. Может, дело было всего лишь в его высокой должности? Но разве случался у Володи ранее такой иррациональный трепет перед начальниками?

– Вот и отлично. Машина заедет за вами в девять утра. – Замдиректора улыбнулся впервые за время приема, и его улыбка была быстрой, как белая вспышка, и в чем-то неуловимо неправильной.

Черная «Волга» свернула с шоссе и углубилась в засыпанный свежим снегом, нарядный, как на открытке, сосновый лес. В салоне играла магнитола. «Абба» – их новогодняя песня началась уже по второму кругу. Володя понятия не имел, надо ли говорить о чем-то с молчаливым водителем, и потому слушал музыку и неотрывно смотрел в окно, где сосны постепенно сменялись елями, на каждой хвойной лапе – по пухлому сугробу, будто в мультфильме «Двенадцать месяцев».

Дорога потянулась вдоль железнодорожных путей. Справа показались какие-то плоские строения за оградой из сетки-рабицы. Взгляд зацепился за кровавые пятна у самых ворот ближайшей постройки.

– Что там? – вырвалось у Володи.

– Скотобойня, – ответил водитель.

– А почему кровь? Разве ну, не внутри забивают?

– Так бычки, думаешь, не сопротивляются, когда их на убой ведут? – вдруг разговорился водитель, «тыкая» на правах старшего. – Их тут иногда так лупцуют, чтоб просто из грузовика выгнать… Зря так близко к дороге построили. Какой дурак только додумался. Тут ведь детей мимо на дачи возят. А бычки голосят так, что даже здесь слышно.

Скотобойня скрылась среди заснеженных ветвей, лишь на мгновение чуть-чуть омрачив Володино приподнятое настроение. Показалась большая деревня: запорошенные крыши с золотящимися под слабым солнцем печными дымами. Впереди распахнулась белая гладь озера. «Волга» повернула, направляясь вдоль берега. Здесь лес будто подобрался, встал навытяжку: сделался особенно высоким, густым, торжественным. Колоннады сосен, башни елей. Наконец показались чиновничьи дачи – куда более разнообразные и вычурные, чем деревенские избы или домики садовых товариществ, они спускались к самому озеру по склону горы.

Дача Воронцова оказалась на самом верху, ближе к вершине. Большой дом, три этажа: первый каменный, второй и третий – деревянные, с высокими окнами в затейливом переплете. Декоративная башенка с флюгером. Просторный сад, утопающий в снегу. Оказавшись за калиткой, Володя последовал за шофером, тщетно стараясь не слишком пялиться по сторонам. Ровно, будто по линейке, вычищенные от снега дорожки, кованые скамейки. Подниматься к дому приходилось с усилием, склон горы был крутой. Недальновидно местечко выбрано, подумалось Володе. Каково тут карабкаться пожилым родственникам Воронцова? А самому ему в старости как будет? Каменный этаж оказался цокольным: с обратной стороны постройки целиком уходил под землю, так что второй этаж становился первым и встречал входящих широкой крытой верандой в проволочных плетях дикого винограда. Впервые Володя увидел, чтобы в загородном доме был электрический дверной звонок.

Внутри дом совершенно не напоминал дачу в обывательском смысле этого слова. Никакого унылого старья, продавленных кушеток, ситцевых занавесок и запаха мышей. «Родовое гнездо» – именно такое определение приходило на ум. Элегантная гэдээровская мебель, затейливый паркет и, подумать только, – настоящие витражи. Холодное январское солнце вскипало в цветных стеклах в верхней части окон, спекалось в охру и багрянец, расцвечивало светлые обои в гостиной.

Именно там Володю встретил Воронцов. Володя оторопел, когда из соседней комнаты показались еще несколько человек. Нет, он понимал, что тут ему может встретиться и кто-то из воронцовской семьи, хотя бы та же Сабина, но все-таки не ожидал такого семейного собрания. А люди вокруг явно были одной семьей – все высокие, сухощавого сложения, с резкими чертами лица и бледной кожей. Вот только кто кем и кому приходится, Володя так и не понял: почти все здесь были одного поколения, на вид лет от тридцати до сорока. Запомнил лишь, что холодная красавица с пышным узлом из каштановых волос – жена Воронцова, узнал, разумеется, Сабину, да запомнил ее брата Роберта, студента, тоже клювастого и черноволосого.

К нему подходили, жали руку, спрашивали о чем-то обыкновенном, житейском, но Володю не покидало ощущение, будто он на экзамене. Эти острые взгляды. Это напряженное внимание. Каждый из Воронцовых, оказавшись рядом, ловил всякое его слово и, чудилось, принюхивался, странно подергивая тонкими ноздрями. Только Сабина не подходила, сидела поодаль в кресле и едва заметно улыбалась. А затем с Володей заговорили о работе, и вот тут уже определенно стало ясно, что он держит настоящий экзамен, по результатам которого перед ним либо распахнутся неведомые ранее двери, либо…