Бюро темных дел. Зловещая мелодия, стр. 5

Под предводительством Феликса Арвера молодые люди покинули бульвар и направили свои стопы к селению Монмартр [17]. Идти пришлось недолго – их проводник остановился у подножия холма, перед длинным, довольно обветшалым зданием на улице Рошешуар. Несмотря на преклонение перед величием природы, о котором упомянул поэт, обитатели этих мест явно не воспользовались ее дарами в целях облагораживания территории – сад вокруг здания пребывал в полнейшем запустении; в этом царстве природы безраздельно господствовали буйные травы и колючие кусты ежевики, так что путь к крыльцу стал для обеих девушек – прежде всего для их длинных юбок – опасным испытанием.

У двери висел колокольчик с проржавевшей цепочкой. Держался он на честном слове, так что Аглаэ даже испугалась, что вся конструкция обвалится на голову их проводника, когда тот смело подергал за цепочку. К ее удивлению, колокольчик остался на месте и даже разразился хрустальным звоном.

В следующий же миг дверь распахнулась – в проеме вырос примечательный персонаж с бешеным взором и взлохмаченной бородой.

– Позвольте представить вам хозяина дома, – повернулся Арвер к своим спутникам. – Перед вами душа нашего «Малого сенакля» Петрюс Борель, известный также как Ликантроп [18].

Никто из троих друзей не обратил внимания на это странное прозвище. Потому что все они ошеломленно, словно загипнотизированные, уставились на открывшего дверь человека, который, не выказывая при том ни малейшего стеснения, предстал перед ними в чем мать родила.

Глава 2

Внезапный отъезд

Когда Аглаэ добралась до улицы Шерш-Миди, настал вечер, и катафалки уже совершили ежедневный объезд города, собрав свою скорбную жатву – трупы новых жертв холеры, завернутые в саваны и оставленные родными и близкими у дверей домов.

Напротив жилого дома под номером 21, где Валантен занимал просторные апартаменты в четвертом этаже, целая семья фонарщиков, одетая в лохмотья, хлопотала вокруг масляного фонаря. Отец, опустив фонарь с помощью лебедки, наполнял маслом резервуар, мать протирала стекла, детишки надраивали светоотражатели. В том, что столько людей усердно трудятся ради такого малого результата, было что-то невероятно трогательное. Другие фонари уже горели, но их скудный свет все равно не мог справиться с темнотой, и Аглаэ невольно провела аналогию с усилиями врачей, старавшихся победить эпидемию холеры. Несмотря на их самоотдачу и все санитарные меры, принимавшиеся властями, болезнь не желала отступать. Число смертей приумножалось день ото дня, ибо, вопреки надеждам, появившимся было у некоторых горожан в начале бедствия, холера не ограничилась опустошением бедняцких кварталов – она неуклонно завоевывала новые территории, и никто не мог чувствовать себя в безопасности. Сам Казимир Перье, председатель Совета министров, заразился холерой во время посещения больных в «Отель-Дьё» [19] и уже больше месяца был прикован к постели. Согласно последним новостям, его состояние ухудшалось, кончины ждали не сегодня завтра.

Занятая этими невеселыми мыслями, Аглаэ вошла в вестибюль и рассеянно поприветствовала консьержа-привратника папашу Матюрена, который выглянул из-за шторки в будке, услышав шаги. По своему обыкновению, он тотчас выскочил оттуда, чтобы разразиться потоком комплиментов, а потом, меланхолично вздыхая, смотрел, как девушка со всей грацией и проворством цветущей молодости взбегает по первому лестничному пролету.

Мысли о холере в гнетущей атмосфере сумеречных пустынных улиц странным образом усилили ощущение нереальности всего происходящего вокруг, возникшее у Аглаэ в «татарском лагере» [20], где она с друзьями провела последние три часа. Бородач с бешеными глазами, открывший им дверь в костюме Адама, оказался не единственным обитателем ветхого домишки на улице Рошешуар. Внутри обнаружились еще полдюжины молодых мужчин – они декламировали стихи и распивали крепкие напитки. Всем было далеко до тридцати, и все как один разгуливали по комнатам обнаженными!

Однако шокирующее отсутствие одежды, бросавшееся в глаза в первую очередь, было не самым поразительным в этой неординарной компании. Еще удивительнее было то, что сборище оригиналов держалось с такой непринужденностью, будто фланировать голышом перед гостями казалось им самым что ни на есть обычным делом. При виде всего этого безобразия первым порывом Аглаэ было развернуться на каблуках и сбежать из приюта умалишенных со всех ног. Судя по всему, такое же точно желание охватило и Самсона Дероша. Но Феликс Арвер настоял, чтобы они остались и познакомились с беспорточными господами, а Мари-Рен, обожавшая новые впечатления и явно взволнованная от того, что оказалась в окружении такого количества юных фавнов, охотно его поддержала.

Каждый из присутствовавших там незнакомцев счел своим долгом подойти к гостям и представиться по всем правилам приличия, с учтивостью, достойной самых рафинированных салонов Парижа. Однако назывались они такими причудливыми именами, что сразу стало ясно – это псевдонимы, придуманные нарочно для того, чтобы их обладатели могли выделиться среди заурядных современников. Аглаэ запомнила самые экстравагантные из них: Жеан дю Сеньёр [21], Филофей О'Нэдди, Августус Мак-Кит и Жерар де Нерваль [22]. Сверкая… интимными деталями организмов, все эти молодые люди принялись состязаться в красноречии, чтобы покорить двух прекрасных незнакомок, которых так удачно заманил сюда один из их товарищей. Инициатива Арвера была принята на ура – здесь хватало желающих уговорить девушек попозировать или побыть музой, во славу коей будут слагаться оды и сонеты. Все это действо, пусть и неприличное, могло бы ограничиться банальным любезничаньем, если бы на сцену не вторгся новый персонаж, превративший спектакль в безумный фарс.

Настенные часы в гостиной пробили половину шестого, когда скрипнула петлями входная дверь. Через несколько секунд, которые, очевидно, понадобились новоприбывшему на то, чтобы привести свой облик в соответствие обычаям и традициям «татарского лагеря», в комнату ступил высокий человек лет двадцати с лихо закрученными кверху усами и черными волосами до плеч. Нет смысла уточнять, что был он совершенно голый. При виде четверых гостей, оставшихся в одежде, длинноволосый верзила глубоко оскорбился и возопил зычным голосом:

– Как! В нарушение всех правил этого дома вы заставляете меня созерцать жалкое тряпье, каковым наше лицемерное пуританское общество в первые же часы после рождения человека спешит прикрыть творение великой госпожи Природы?! Пристало ли терпеть подобное глумление над ее созидательной силой? Уж не тебе ли, Арвер, мы обязаны присутствием здесь мелкобуржуазной ветоши, оскорбляющей наши взоры?

Аглаэ, услышав этот несусветный вздор, подумала было, что перед ней разыгрывается бездарная балаганная комедия, в которой привычный мир нарочно вывернут наизнанку. Но высокий усач выглядел так, будто он искренне шокирован тем, что гости одеты.

– Не кипятись, Готье! [23] – вмешался Феликс Арвер, но его призыв пропал втуне. – Эти люди не принадлежат к нашему братству, и они только что пришли! Что до меня, я уже собирался в раздевалку, чтобы принять надлежащий вид!

– Э, нет! – разбушевался длинноволосый. – Поселившись здесь, мы приняли правила, и я никому не позволю их нарушать! Панталоны и юбки долой сей же час, или я собственноручно помогу разоблачиться этим дамам, слово Теофиля Готье!

Мари-Рен, которую все происходящее возбуждало и забавляло одновременно, была склонна признать, что и правда как-то невежливо нарушать обычаи хозяев дома. Она уже поднесла руку к шнуровке корсажа, когда угрюмый взгляд Самсона и сердитый тычок локтем в бок от Аглаэ напомнили ей, что лучше вести себя поскромнее.