Рождественская шкатулка. Рассказы о Христе Сельмы Лагерлёф, стр. 2

– То, что увидел тогда пастух, можем увидеть и мы. Ведь ангелы парят в небе каждую рождественскую ночь, нужно только уметь их различить.

Она снова положила руку мне на голову и добавила:

– Запомни это. Всё это так же верно, как то, что я вижу тебя, а ты видишь меня. Секрет не в свечах, не в лампах, не в луне и не в солнце. Секрет лишь в том, чтобы иметь глаза, способные узреть славу Божию.

Видение императора

Это было в те времена, когда Август правил в Риме, а Ирод – в Иерусалиме.

И случилось однажды, что на землю опустилась великая и святая ночь. Это была самая тёмная ночь из всех, какие когда-либо видел свет; можно было подумать, будто вся земля очутилась под сводами подземелья. Невозможно было отличить воду от суши, и даже на самой знакомой дороге нельзя было найти верного пути. И не могло быть иначе, ибо с неба не падал ни единый луч света. Все звёзды остались в своих обителях, а прекрасная луна отвернула свой лик.

Глубока была тьма, но ещё глубже – тишина. Реки остановили свой бег, ветер затих, и даже листья осины перестали дрожать. Подойди кто к морю – не услышал бы рокота волн; ступи в пустыню – песок не заскрипел бы под ногами. Всё окаменело, всё замерло, благоговея перед таинством этой ночи. Трава не смела расти, роса не могла пасть, цветы не решались источать благоухание.

В ту ночь хищники не выходили на лов, змеи не жалили, псы не лаяли. И, что было ещё чудеснее, ни одна неодушевлённая вещь не дерзнула бы нарушить священный покой, послужив злому делу: ни одна отмычка не открыла бы замка, ни один нож не пролил бы крови.

И именно в эту ночь в Риме небольшая группа людей спустилась из императорского дворца на Палатине и направилась через Форум к Капитолию. Днём сенаторы просили Августа дозволить воздвигнуть ему храм на святой горе Рима. Но император не дал немедленного согласия. Он не знал, угодно ли богам, чтобы его святилище стояло вровень с их алтарями, и ответил, что прежде желает вопросить их волю, совершив ночное жертвоприношение своему гению. Теперь он шёл в сопровождении немногих приближённых совершить этот обряд.

Августа несли на носилках – годы тяготили его, и долгий подъём по ступеням Капитолия был ему не под силу. В руках он держал клетку с голубями для жертвоприношения. С ним не было ни жрецов, ни солдат, – лишь самые близкие друзья. Впереди факельщики прорубали свет сквозь густой мрак; позади рабы несли треножник, угли, ножи и священный огонь.

По дороге император оживлённо беседовал со спутниками, и потому никто не заметил ни мёртвой тишины, ни неподвижности ночи. Лишь когда они достигли вершины Капитолия, где было отведено место для нового храма, им открылось нечто необычайное.

На самом краю утёса они увидели поразительное существо. Сперва им показалось, что это причудливо изогнутый ствол древней оливы; затем – будто старое изваяние из храма Юпитера сошло со своего пьедестала. Но вскоре они поняли: перед ними сивилла.

Никогда прежде не видели они человека столь древнего, столь иссушённого ветрами времени и столь величественного в своём увядании.

Старуха внушала такой трепет, что, не будь рядом императора, придворные в ужасе разбежались бы по домам.

– Это она, – шептали они, – та, что отсчитывает годы по числу песчинок на берегах своей родины. Зачем она покинула пещеру в эту ночь? Что предвещает она Цезарю и державе, – она, пишущая пророчества на листьях и знающая, кому ветер донесёт слово оракула?

Страх сковал их: сделай сивилла хоть движение, все пали бы ниц. Но она сидела неподвижно, словно лишённая жизни. Согнувшись на краю обрыва и заслонив ладонью глаза, она напряжённо всматривалась во тьму, будто видела то, что происходит на краю земли.

И тут император и его свита по-настоящему ощутили тяжесть ночи.

Никто не видел дальше собственной руки. Воздух словно густел, сдавливая грудь; на лбах выступил холодный пот, руки онемели. Казалось, над миром нависла неведомая угроза.

Но никто не смел выказать страха. Придворные убеждали Августа, что это добрые знамения: сама природа, мол, затаила дыхание перед новым богом.

Они торопили его с жертвой, уверяя, что и сивилла вышла приветствовать его величие.

А между тем пророчица была так погружена в видение, что не заметила прибытия Цезаря. Дух её витал в далёких краях. Ей чудилось, что она идёт по бескрайней равнине. В темноте она то и дело спотыкалась о мягкие кочки. Нагнувшись, она поняла: это не кочки, а спящие овцы. Она шла среди огромных, застывших стад.

Впереди блеснул огонь, и сивилла направилась к нему. Пастухи спали у костра, а рядом лежали их острые посохи. Маленькие звери с пушистыми хвостами и горящими глазами подкрадывались к самому пламени – это были шакалы. Но пастухи не гнали их, собаки не рычали, овцы не пугались, а дикие хищники мирно ложились рядом с людьми.

Сивилла видела это, не зная, что происходит за её спиной на вершине Капитолия. Она не видела, как устанавливают алтарь, как разжигают угли и рассыпают ладан. Император взял первого голубя, но руки его так ослабли, что он не смог удержать птицу. Одним взмахом крыла голубь вырвался и канул в ночи.

Придворные бросили подозрительные взгляды на сивиллу – не она ли виной этой неудаче?

А пророчица всё стояла у пастушьего костра, прислушиваясь к тонкому звуку, дрожащему в мёртвой тишине. Долго она внимала ему, пока не осознала: звук льётся не с земли, а с небес. Она подняла взор и увидела сияющие тени, скользящие во мраке. То были ангельские воинства, которые с нежной песней летали над равниной, словно что-то разыскивая.

В это время император решился на вторую жертву. Он омыл руки, очистил алтарь и взял второго голубя. Но, как он ни старался, птица снова выскользнула и исчезла в непроницаемой мгле. Август в ужасе пал на колени перед пустым алтарём, моля своего гения отвратить беды, которые сулила эта ночь.

Сивилла же не слышала его мольбы. Пение ангелов крепло, становясь столь мощным, что пробудило пастухов. Те приподнялись и увидели в небесах серебристо-белые сонмы, плывущие длинными рядами, подобно перелётным птицам. У одних в руках были лютни, у других – цитры и арфы; песня их звучала чисто, как детский смех, и радостно, как трель жаворонка. По узкой извилистой тропе пастухи поспешили в горный город, чтобы возвестить о чуде, и сивилла последовала за ними.

Внезапно над холмом стало светло. В самом зените вспыхнула великая ясная звезда, и город на вершине заискрился в её лучах. Ликуя, ангелы устремились туда; пастухи почти бежали. У городских ворот они увидели низкий хлев – убогое строение под соломенной крышей, прилепившееся к голой скале. Над ним сияла звезда, и всё новые сонмы ангелов слетались к этому месту. Они занимали крышу, выступы скал, парили в воздухе, – и всё пространство вокруг сияло неземным светом.

И в тот миг, когда звезда озарила горный город, вся природа пробудилась. Люди на вершине Капитолия не могли этого не заметить: они ощутили свежий, ласковый ветер; воздух наполнился благоуханием; зашелестели деревья; Тибр вновь запел на перекатах; засияли звёзды, и луна торжественно залила мир светом. И тут с небес спустились два голубя и кротко опустились на плечи императора.

Август поднялся, преисполненный горделивой радости. Спутники его пали ниц.

– Ave Caesar! – воскликнули они. – Твой гений услышал тебя! Ты – бог, которому отныне будут поклоняться на вершине Капитолия!

Их восторженный клич был так громок, что старая сивилла услышала его. Он пробудил её от видения. Она поднялась и двинулась к людям – страшная, древняя, с жесткими прядями седых волос и кожей, тёмной и морщинистой, как кора векового дерева.

Величественно и грозно подошла она к императору. Схватив его за запястье, она указала костлявой рукой на далекий Восток.

– Смотри! – повелела она.

И пространство раздвинулось перед взором Августа. Он увидел убогий хлев, пастухов на коленях у двери и молодую мать, склонившуюся над младенцем в яслях.