Ничья земля (СИ), стр. 18

Возле клуба горели два фонаря. У входа курили офицеры, внутри играла музыка. Из зала тянуло едой, табаком и свежей краской — перед праздником сцену зачем-то покрасили, и теперь в клубе пахло как в мастерской.

В гардеробе образовалась очередь. Первым разделся Журавлёв, за ним Кравченко. Я стоял немного в стороне, надеясь пройти последним.

— Серёгин, ты уснул? — обернулся Сафонов.

— Шинель расстёгиваю.

— Там пуговиц всего пять штук.

Отступать дальше было некуда. Я расстегнул шинель и снял её, повесив на крючок вешалки.

Первым из офицеров повернулся Сафонов. Он открыл рот, но ничего не сказал. Потом награды заметил Журавлёв. Его взгляд прошёл по трём Красным Звездам, остановился на Золотой Звезде и вернулся к моему лицу. В гардеробе стало тихо. Только музыка продолжала играть за закрытыми дверями зала.

— Это… — начал Сафонов и осёкся.

— Шинель повесь, — сказал я ему. — Так и будешь её в руках держать?

Кравченко медленно подошёл ближе. Я впервые видел, чтобы он не сразу нашёл, что сказать. Обычно ответ у него появлялся ещё до того, как человек закончит вопрос.

— Серёгин, — наконец произнёс он. — Это что?

Я посмотрел на Звезду.

— Награда.

— Я вижу, что не значок ГТО.

Журавлёв тоже подошёл. Несколько секунд рассматривал китель, словно проверял правильность размещения наград.

— Золотая Звезда настоящая? — спросил Сафонов.

— Нет, шоколадная.

Он не улыбнулся.

— Ты Герой Советского Союза?

— Получается, да.

— А почему молчал?

— Потому что не собирался рассказывать.

В гардероб входили новые люди, останавливались и тоже замолкали. Новость расходилась без единого слова: каждый следующий видел лица стоящих впереди, переводил взгляд на меня и понимал причину.

Лобанов появился одним из последних. Снял шинель и сначала не понял, почему возле входа собралась толпа. Потом увидел меня. Лицо у него изменилось. Он не спросил ничего. Только посмотрел на Звезду, на ордена, ряд планок за ранения и молча отвернулся. Кравченко первым пришёл в себя.

— Хватит проход перекрывать, — сказал он. — В зале нас ждут.

— Товарищ подполковник… — начал Сафонов.

— Потом. Все вопросы потом.

Он повернулся ко мне.

— Седых знает?

— Знает.

— Давно?

— С первого дня.

— А я, значит, не должен был знать?

— Не должны.

В его голосе появилась привычная сухость:

— Объяснишь?

— Не я решал.

— Понятно.

Мы вошли в зал. Там уже собрались почти все. У сцены стояли длинные столы с закусками и бутылками. На стене висело красное полотнище, поверх него — эмблема военной разведки и простая надпись: «С праздником, товарищи!»

Разговоры начали стихать ещё у ближайшего к двери стола. Кто-то заметил мою Звезду, толкнул соседа, тот обернулся. Через несколько секунд замолчала половина зала.

Я остановился, не понимая, куда идти. Всё лето эти люди работали со мной, сидели в одной столовой, спорили, смотрели фильмы в моей комнате. Кравченко проверял мои планы и ругал за ошибки. Журавлёв учил стрелять из пистолета и безжалостно считал каждый промах. Для них я был молодым старшим лейтенантом с боевым опытом, неплохим пулемётчиком и начинающим инструктором. Теперь все смотрели на левую сторону кителя. Три ордена Красной Заезды и орден Красного Знамени сами по себе выглядели непривычно для моего возраста. Вместе с Золотой Звездой они производили совсем другое впечатление, а целый «забор» из разноцветных нашивок за ранения говорил, что награды мне достались не из-за папы генерала, сидящего в министерстве.

Из-за центрального стола вышел Седых.

— Товарищи офицеры, занимайте места, — сказал он так, будто ничего необычного не происходило.

Никто не двинулся. Полковник оглядел зал.

— Героя Советского Союза впервые видите?

Этим он сделал только хуже.

— Товарищ полковник, — тихо сказал я, когда он подошёл. — Можно было не уточнять.

— Всё равно уже увидели.

— Увидеть и услышать вслух — не одно и то же.

Седых не ответил. Только поправил край моей орденской колодки.

— Криво повесил.

— Полчаса мучился.

К нам наконец подошли Кравченко и Журавлёв. Подполковник смотрел на Седых явно недовольно.

— Товарищ полковник, можно вопрос?

— Нельзя.

— Тогда после праздника.

— После праздника тоже нельзя. Сведения закрытые. Серёгин присутствует со Звездой по отдельному распоряжению управления. Подробности не обсуждаются.

— Я не о подробностях.

— А о чём?

— Почему я узнаю об этом в гардеробе?

— Потому что раньше тебе знать не полагалось.

Кравченко поджал губы.

— Ясно.

Ему явно было не ясно, но спорить с начальником курсов при всех он не стал. Журавлёв продолжал разглядывать мои награды.

— Три Красные Звезды?

— Три.

— Я думал, на планках две.

— Там три.

— Не считал.

Сафонов стоял рядом и молчал, что для него было совершенно нехарактерно.

— Сафонов, — позвал я.

— А?

— Рот закрой.

Он послушно закрыл. У входа снова возникло движение. Дежурный объявил:

— Товарищи офицеры!

Все встали. В зал вошли двое. Первым — невысокий плотный генерал-майор с седыми висками. Следом появился Орлов. Вот теперь стало понятно, откуда пришло распоряжение. Седых вышел навстречу и доложил о готовности. Генерал пожал ему руку.

— Спасибо, полковник. Давайте сегодня без лишней официальности. Всё-таки праздник.

Его взгляд почти сразу нашёл меня. Генерал подошёл ближе.

— Старший лейтенант Серёгин?

— Так точно, товарищ генерал-майор.

— Буров. Заместитель начальника управления.

Он протянул руку.

— Здравия желаю.

— Наслышан о вас.

— Они все врут, не было такого.

У Бурова дрогнули уголки губ.

— Полковник Орлов предупреждал, что характер у вас непростой.

— Он преувеличивает.

— Ни капли, — сказал Орлов.

Буров осмотрел награды и кивнул.

— Правильно, что надели.

— Приказали.

— Добровольно не хотели?

— Не очень.

— Почему?

— Теперь весь вечер будут смотреть.

Генерал оглянулся. Офицеры действительно старались на меня не смотреть, но получалось плохо.

— Сегодня можно, — сказал Буров. — Здесь только свои.

Он прошёл к центральному столу. Орлов задержался рядом.

— Как служба?

— Вы и так всё знаете.

— Хочу услышать от тебя.

— Документы рассматриваются.

— Что?

— Вы каждый раз так отвечаете. Я решил сэкономить вам время.

Орлов вздохнул, покачал головой и посмотрел на Звезду.

— Не привык?

— Нет. Это вы приказали надеть?

— Не я.

— Но идею подали вы.

— Серёгин, иди за стол.

— Значит, вы.

Он не ответил и последовал за генералом. Мне досталось место рядом с Кравченко. Напротив сели Лобанов и ещё двое слушателей. Раньше майор мог спокойно смотреть мне в глаза и спорить о занятиях. Теперь почему-то изучал тарелку.

Официальная часть оказалась короткой. Седых поздравил присутствующих, потом слово взял Буров.

— Работа военного разведчика редко бывает заметна, — сказал он. — И чем лучше она сделана, тем меньше людей о ней знают. Большинство из вас не сможет рассказать даже близким, где служили, что выполняли и за что получили награды. Поэтому сегодня здесь только те, кому не требуется объяснять значение слов «задача выполнена». С праздником, товарищи. Но это ещё не всё. Сегодня среди вас присутствует офицер, которого за выполнение специального задания Родины отметили высокой наградой наши союзники, наши кубинские товарищи. Подробности этого подвига я раскрывать не могу, но хочу сказать, что это было почти за гранью человеческих возможностей. Старший лейтенант Серёгин, ко мне!

Я встал и на ватных ногах подошел к генералу. Орлов сунул ему в руку какую-то коробочку и через секунду в свете электрической лампы сверкнула позолоченная звезда. Буров взял меня за китель, и поданным Орловым шилом проткнул новую дыру в кителе, немного повозился с винтом, и правая сторона кителя ощутимо потяжелела. Под тремя рубиновыми Звездами появилась ещё одна. В самом центре звезды был расположен круглый модуль, покрытый ярко-красной эмалью. На этом красном фоне был отчеканен рельефный профиль генерала Антонио Масео — легендарного героя борьбы за независимость Кубы. По верхней части золотого ободка центрального медальона шла надпись выпуклыми буквами: ANTONIO MACEO. Под портретом генерала были расположены три маленькие пятиконечные звездочки.