Дьявольская лилия (ЛП), стр. 62

— Он приказал одному из своих людей привезти Эмилию из больницы, куда мы ее отвезли. Его план состоял в том, чтобы заставить ее и Рафаэля смотреть, как Майкл, Ромеро и я медленно умираем. Затем он сделал бы то, что его люди не смогли сделать с Эмилией, прежде чем убить ее. Все это, чтобы закалить Рафаэля, которого он не мог убить, потому что считал своим наследием. Своим наследником. То, с каким удовольствием он говорил о своем больном плане...

— Он был очень больным человеком, — не могу не добавить я. Я даже не могу представить, через что пришлось пройти Рафаэлю, взрослея с этим психопатом. Возможно, именно это сформировало его в тот айсберг, которым он является сегодня.

— Единственной ошибкой Альфонсо было то, что он не связал Рафаэля. Он избил его до полусмерти и думал, что тот слишком слаб, чтобы что-то сделать. Но Рафаэль медленно встал, схватил пистолет и покончил с жизнью отца. Одно это действие спасло нам жизни.

Теперь я понимаю, почему все эти сильные мужчины так преданы Рафаэлю. Черт возьми, теперь у него есть и моя преданность. Без него я бы никогда не встретила Максимо, потому что он бы не выжил.

Я содрогаюсь от мысли, что никогда не встретила бы своего мужа. Никогда не чувствовала бы того, что чувствую к нему сейчас.

— После этого мы сбежали из города, едва живые. Эмилия кое-как зашила наши раны, потому что мы слишком боялись идти в больницу. Боялись, что люди Альфонсо настигнут нас. Мы нашли крошечную студию в Адской Кухне и жили там некоторое время, воруя и совершая другие мелкие преступления, чтобы выжить.

— Ровно через год мы с ребятами решили сделать татуировки, чтобы скрыть рубцовую плоть и отпраздновать спасение от смерти. Мы хотели что-то похожее как способ заявить о нашей преданности и верности друг другу.

Отстраняясь от его груди, я встречаю его взгляд, затем обхватываю его лицо ладонями.

— Я так рада, что вы выжили. — Я отпускаю и наклоняюсь к его руке.

Затем я прижимаюсь носом к рубцовой плоти, чувствуя всю боль, всю историю там, прежде чем медленно поцеловать каждую отметку и бугорок.

— Почему цветы? — шепчу я у его руки.

— Это была идея Эмилии. Что-то красивое, чтобы скрыть то, что должно было быть темным и уродливым. Майкл провел черту на розах и сказал, что если мы будем использовать цветы, то это должны быть смертоносные пасленовые. Но пасленовых цветов было только несколько.

— Поэтому каждый из нас провел собственное исследование, чтобы найти то, что представляет его. Я выбрал лилии, потому что поникшие бутоны-колокольчики напоминали мне о боли, потерях и стойкости перед лицом невзгод. Это казалось отражением меня и моих братьев. Остальные тоже тщательно выбрали свои, поэтому существует четыре разных цветка.

Я хмурюсь, глядя на красивую татуировку, которая теперь кажется живой от смысла.

— Разве цветов не должно быть пять? Эмилия не выбрала для себя?

— Она струсила, когда мы пришли в тату-салон, слабачка. — Он смеется, и я улыбаюсь ему в ответ.

— А теперь. — Его тон меняется на более темный, когда он опускает руку на мое лицо и поднимает меня от своей руки. — Твоя очередь выполнить свою часть сделки.

Мое сердце замирает, затем срывается с места, как скаковая лошадь, бешено колотясь, когда я вспоминаю, с чего все началось. Его ладонь скользит к моему затылку, пальцы слегка надавливают, собственнически, в то время как его большой палец касается чувствительной кожи. Дрожь пробегает по мне, мурашки разбегаются по коже, и когда он наклоняется ближе, его теплое дыхание касается моего лица, посылая дразнящий жар прямо в мой центр.

Мое тело реагирует инстинктивно — мои губы приоткрываются, глаза закрываются, каждый нерв начеку. Но он не целует меня. Нет, ублюдок касается уголка моих губ, раз, два, затем отстраняется. Мое дыхание перехватывает, и прежде чем я успеваю восстановиться, он перемещается к другому уголку, повторяя эту безумную игру.

Жар и разочарование бурлят в моих венах, и маленький нуждающийся звук вырывается из меня, когда я поворачиваю голову, чтобы поймать его отступающие губы.

— Максимо.

Он темно смеется:

— Последние несколько недель ты водила меня по кругу этого дикого желания. Если я хочу мучить тебя несколько секунд, ты примешь это молча, как хорошая девочка, которой ты, как я знаю, являешься.

Хорошая девочка? О, черт возьми, нет.

Я снова скулю, сжимая бедра вокруг его бедер и опуская свою задницу на его теперь твердый член в безмолвном бунте против его насмешек. Но все, что он делает, это усмехается, самоуверенный ублюдок, и когда он наконец наклоняется, резкий стук в окно заставляет меня подпрыгнуть.

Обернувшись к звуку, я замечаю Данте снаружи, нетерпеливо махающего телефоном Максимо. Подождите. Я оглядываюсь и понимаю, что машина уже припаркована в подземном гараже нашего дома. Когда мы вообще успели доехать?

— Твою мать, — ругается мой муж и отпускает меня.

— Нет. Максимо. — Я отчаянно хватаю его за руку; он не может просто оставить меня так — горячей, нуждающейся и на грани разочарования.

Его интенсивный взгляд смягчается, когда он гладит мою щеку, проводя большим пальцем по коже в своей безумно нежной манере.

— Эй, все в порядке. Мы продолжим это позже.

Я стону, неохотно сползая с его колен, мои ноги дрожат от остаточного напряжения. Максимо открывает дверь машины и выходит, затем помогает мне выйти.

— Что случилось? — спрашивает он Данте.

Данте хмуро смотрит на меня, затем поворачивается к Максимо.

— Нам только что позвонили из аэропорта. Самолет kumicho только что прилетел. На день раньше ожидаемого, так что разрешение на посадку, которое у него есть, истекает менее чем через пять часов.

Максимо бормочет низкую цепочку проклятий, затем поворачивается ко мне.

— Проходи внутрь, dolcezza.

В моей голове проносится множество ругательств, но я проглатываю их и приподнимаюсь на цыпочки, чтобы быстро поцеловать его в щеку.

— Будь осторожен, — говорю я ему, отходя, затем направляюсь к лифту, Марко идет за мной. Черт, кажется, я провожу больше времени с моим телохранителем, чем с мужем. Или, возможно, это просто мое сексуальное разочарование говорит.

В лифте я приваливаюсь к перилам, вдыхая и выдыхая, пытаясь успокоиться, хотя липкая влага между бедер не помогает. Присутствие Марко рядом только усугубляет ситуацию. В этом есть что-то унизительное — стоять рядом с невозмутимым телохранителем, когда твое тело гудит от поцелуев, которые никуда не привели.

К тому времени, когда мы добираемся до пентхауса, мое возбуждение превращается в тлеющее раздражение. Я киваю мужчинам в коридоре, выходя из лифта, и направляюсь прямиком в нашу спальню. Холодный душ — мое единственное спасение сейчас.

Ледяная вода делает свое дело, гася последние остатки жара и оставляя меня дрожащей, но с ясной головой. После я собираю волосы в тугой хвост и натягиваю самую удобную большую рубашку и штаны.

Возможно, это к лучшему, что Максимо пришлось так внезапно уйти. Переход от одной крайности — рассказа о его жестоком прошлом — к другой — невероятно напряженному поцелую и возбуждению — только сильнее смягчил бы мое сердце по отношению к нему, дав ему возможность проникнуть глубже, чем он уже есть. Как будто он уже недостаточно глубоко. Он в моем сердце, в моем мозгу. Когда его нет рядом, я думаю о нем и гадаю, что он делает.

Да, эта короткая передышка хороша. Она даст мне время расставить все по местам и разложить по полочкам. Я киваю себе, выходя из спальни и направляясь по коридору, останавливаясь, чтобы полюбоваться произведениями искусства на стене. Теперь, когда я знаю значение, я вижу их по-другому, ценя слои мыслей и эмоций за ними. Но голод, грызущий мой желудок, ведет меня к лестнице.

Я была так отвлечена, что забыла свою еду на вынос в машине с Максимо, так что теперь мне нужно приготовить что-то самой.

Возможно, я приготовлю что-то из итальянской кухни и накрою на стол для ужина на двоих — немного настрою атмосферу заранее. Я могу перекусить остатками выпечки, которую испекла вчера, чтобы мы с Максимо могли поесть вместе. Мои губы изгибаются в улыбку. Ужин на двоих. Теплая еда, мягкое освещение... а там посмотрим, куда приведет нас вечер.