Дьявольская лилия (ЛП), стр. 54

— Тебе больно? — тихо спрашиваю я, боясь нарушить те чары, что опустились на нас.

Его глаза приоткрываются.

— Нет. Теперь уже нет.

Наверное, когда это случилось, было адски больно. Я ахаю, когда провожу по шраму дальше вверх по его локтю, удивляясь, когда понимаю, что он тянется до самого бицепса. Он, должно быть, потерял много крови от этого ранения. Как он выжил?

Я изучаю красивую татуировку, которая теперь имеет для меня другое значение, когда я знаю, что она скрывает. Она рассказывает историю о нем. Историю, которую я отчаянно хочу узнать.

Следуя импульсу, который я не совсем понимаю, я наклоняюсь и целую внутреннюю сторону его локтя. Его рука дергается, и я чувствую, как его пульс трепещет под моими губами. Эта маленькая непроизвольная реакция наполняет меня странным чувством победы, зная, что я могу влиять на него так же, как он на меня.

Я не останавливаюсь на этом. Я позволяю своим губам задержаться на этом месте на долгие мгновения, затем медленно осыпаю поцелуями его руку до конца шрама и обратно вниз, каждый из них говорит о том, что я не могу выразить словами.

Когда я наконец поднимаю взгляд, его глаза пригвождают меня к месту. Нежность в его взгляде ошеломляет, как будто я сняла слои брони, даже не пытаясь. Моя голова кружится, грудь сжимается, и комната внезапно кажется слишком маленькой, слишком заряженной. Он бормочет что-то по-итальянски, поднимая руку, чтобы погладить мою щеку. Я улавливаю одно слово — dolcezza. Сладкая. Но остальное теряется для меня.

— Что ты сказал? — спрашиваю я.

— Ты меня обезоруживаешь. Ты опасная ведьма.

Мое дыхание перехватывает от серьезности его тона и лица. Я задерживаю дыхание, когда он наклоняется так близко, что его теплое дыхание на моих губах посылает покалывание по позвоночнику, между бедер, пока мои трусики не становятся влажными. Мое сердце отбивает отчаянный ритм, когда мои губы приоткрываются, ожидая, желая... но он лишь целомудренно целует меня в переносицу, затем отстраняется.

Я сглатываю. Черт, я так хотела, чтобы он поцеловал меня. Может, мне просто попросить? Сказать ему, что я готова к его поцелуям?

Но прежде чем я успеваю собрать хоть крупицу смелости, он встает, и паника закипает во мне. Я хватаю его за руку, чтобы остановить, но когда эти темные глаза падают на мое лицо, мне слишком страшно сказать то, что я действительно хочу, поэтому я спрашиваю что-то другое, что мне интересно.

— Твоя татуировка — что означают цветы?

Я ожидаю, что он уклонится от ответа или проигнорирует его полностью, но он вздыхает, будто ждал, что я спрошу.

— Это символ верности между мной и моими братьями. Напоминание об аде, из которого мы сбежали, чтобы стать такими могущественными.

Его братья. Он имеет в виду Пасленовых. По словам Роана, все четверо дружат уже десятилетия. Мой разум вспоминает четыре разных цветка, напечатанных и вставленных в рамки на стене в большой комнате Рафаэля. Тот же рисунок, что и татуировка Максимо, на стуле Рафаэля в столовой и на меньшем стуле. Татуировка на Майкле. У всех ли есть что-то подобное, нанесенное на их тела?

Я не могу представить сдержанного и холодного Рафаэля с татуировками, но это имело бы смысл, если это действительно символ для них.

— Мужчины на ужине все выглядели очень по-разному, — говорю я вслух.

— Потому что мы братья не по крови. — Губы Максимо изгибаются в почти задумчивой улыбке. — Но это даже лучше. Мы братья по выбору. По общему опыту и боли. Эта связь... она сильнее всего остального.

Братья по выбору. Вес его слов заставляет меня думать о полях сражений и окопах, о связях, выкованных в огне.

Я изучаю его лицо, взвешивая следующие слова. Надавишь слишком сильно — он закроется, но... — Я заметила что-то похожее на твою татуировку, вырезанное на спинке стула, на котором сидел Рафаэль в его столовой, — и на меньшем стуле напротив него. Принадлежит ли этот стул кому-то, связанному с той общей болью, которую ты упомянул?

И вот так ставни опускаются. Его лицо закрывается, и с чувством сожаления я понимаю, что он закончил отвечать.

— Тебе нужно отдохнуть, — говорит он, хватая поднос с завтраком, как будто это ставит точку в разговоре.

Я раздраженно свешиваю ноги с кровати.

— Я буквально только что проснулась, так что, думаю, я отдохнула более чем достаточно. Мне нужно проведать Марко.

В ту секунду, как я встаю, комната опасно наклоняется. Максимо двигается быстрее, чем это должно быть возможно для человека, перекладывая поднос в одну руку и обхватывая меня другой за талию, притягивая к себе, пока я не встаю твердо на ноги. И внезапно я очень отчетливо осознаю, что он все еще без рубашки, когда моя щека касается теплой кожи и твердых мышц. Святые угодники.

— Упрямая женщина, — рычит он, но в его раздражении проскальзывает беспокойство. — Пуля прошла сквозь плоть, но задела артерию, и ты потеряла довольно много крови. Тебе. Нужна. Кровать. Отдых. — Каждое слово сопровождается тем, как он осторожно усаживает меня обратно на матрас, будто я сделана из стекла.

— Но... — начинаю слабо протестовать, но замолкаю, когда он сверлит меня взглядом.

— Ублюдок в порядке. Но если ты так о нем беспокоишься, я попрошу Марко зайти. А теперь сиди смирно, пока не упала и не разбила свою хорошенькую голову. Я скоро вернусь.

Я драматично вздыхаю, откидываясь обратно под одеяло, ложась на спину и глядя в потолок, как будто он виноват в моем положении. Мысль о том, что я заперта в постели на весь день, заставляет меня хотеть вылезти из собственной кожи. Может, я смогу уговорить Максимо принести мне книгу. Или телевизор. Или цирк — что угодно. На данный момент я бы согласилась даже на жонглирующих клоунов, лишь бы избежать скуки.

Дверь открывается почти сразу, и Максимо возвращается с Марко, который идет позади него, прихрамывая.

— Это было быстро.

Максимо хмурится:

— Он уже ждал снаружи, чтобы увидеть тебя.

Я сажусь, когда мой телохранитель подходит ближе, вина буквально исходит от него.

— Я так сожалею. Я не смог защитить вас.

О, ради всего святого. Мой взгляд устремляется прямо на Максимо, потому что я инстинктивно знаю, что это он вложил эту чушь в голову мужчины. Затем я поворачиваюсь к Марко, мой взгляд падает на то место, где он держится за бок — то место, куда попала пуля. Вид сжимает мою грудь. Он принял пулю из-за меня, и он, извиняется?

— Нет, ты не провалился, Марко, — начинаю я, игнорируя рычание Максимо, беря его свободную руку. — Ты разбудил меня и отвел в комнату безопасности. Если бы я не наткнулась на комнату с мониторами и не узнала своего брата в хаосе, я бы осталась там. Но я не могла просто прятаться и позволять моему отцу стрелять в мою семью. Я не могла...

Марко дарит мне робкую улыбку.

— Вашу семью?

Я моргаю, глядя на него в замешательстве. Затем мои собственные слова возвращаются ко мне. О. О, черт. Я только что это сказала? Мои глаза метнулись к Максимо, чей острый взгляд внезапно уставился на меня, как у волка, учуявшего что-то интересное. Жар поднимается по моей шее, и я быстро поворачиваюсь обратно к Марко.

— Ну да. В конце концов, я теперь Леоннотти. — Я дарю ему ободряющую улыбку, большим пальцем касаясь огромного камня на моем обручальном кольце, к которому я так привыкла, что оно больше не кажется таким тяжелым.

— Мне жаль, что мы потеряли людей, — продолжаю я мягко. — Жаль, что ты и другие пострадали. Если бы я знала раньше... — Дрожь пробегает по мне, когда я позволяю себе думать об этом. Если бы я осталась скрытой и ничего не делала, мой отец или брат могли бы убить Марко. Или Максимо. Или хуже... Марко или Максимо могли бы ранить их. Я качаю головой, отгоняя эту ужасную мысль. — Так что нет, Марко, ты не провалился. Мне удалось предотвратить то, что могло бы закончиться катастрофой.

Я еще раз похлопываю Марко по руке, прежде чем откинуться на подушки, внезапно чувствуя усталость. Максимо замечает это немедленно — есть ли что-то, что ускользает от этих темных глаз? — и отпускает Марко взглядом, способным завянуть цветы.