Дьявольская лилия (ЛП), стр. 53

— Burri im. — Он медленно повторяет слова, глядя на меня с игривым подозрением. — Ты только что обругала меня?

— Нет. — Я отвечаю коротко, молясь, чтобы он пропустил это, но он, конечно, не пропускает.

— Ты собираешься перевести или оставишь меня в неведении?

— Тебе, наверное, уже пора быть на работе. — Я демонстративно смотрю на будильник, надеясь отвлечь его, но искренний шок поражает меня. Я драматично ахаю. — Подожди. Серьезно, Максимо, эти часы правильно показывают? Уже 11 утра? — Я никогда в жизни не спала так долго.

Его пальцы сжимают мой подбородок и поворачивают мое лицо обратно к нему.

— Скажи мне, dolcezza.

Мой пульс учащается, голова идет кругом, и я шепчу:

— Burri im означает... мой муж. — Мои щеки заливаются жаром, когда его хватка усиливается, ноздри раздуваются, глаза темнеют. О. Думаю, ему это нравится. Ему это очень нравится.

— Отныне ты будешь называть меня так, — приказывает он, и я усмехаюсь. — Скажи это снова.

— Скажи пожалуйста. — Я закатываю глаза, пытаясь притвориться крутой, но мое сердце отбивает сладкую дробь.

— Я серьезно.

— А я умираю с голоду, — парирую я, кивая на поднос. — Так что, если ты не хочешь, чтобы я съела тебя, давай сюда еду.

Его губы изгибаются в медленной, опасной улыбке.

— Осторожнее, dolcezza. Такие предложения могут доставить тебе неприятности.

Его большой палец обводит уголок моего рта, и я клянусь, чувствую это прикосновение до самых пят. На мгновение в его глазах вспыхивает желание, прежде чем он отводит взгляд, опуская руку. Но место, которого коснулся его палец, приятно покалывает от призрачного ощущения, и я ловлю себя на том, что желаю, чтобы он снова попытался поцеловать меня. Я бы не отвернулась. Не в этот раз.

Он помогает мне сесть, осторожно укладывая мою левую руку на две сложенные подушки, затем ставит поднос мне на колени. Затем, к моему удивлению, он садится рядом со мной на кровать, отрывая кусок горячего чесночного хлеба. У меня текут слюнки, когда он макает его в густой соус и... подожди, он действительно собирается...?

Он подносит хлеб к моим губам, и я приподнимаю бровь.

— Ты действительно не пойдешь сегодня на работу? — спрашиваю я совершенно серьезно. Обычно его уже давно нет, когда я встаю в восемь, но он здесь, развалившись в этих греховных штанах, и также... мой взгляд скользит по его руке, к темному и красочному взрыву красивых татуировок.

— Конечно нет, — хмурится он, как будто я оскорбила его честь. — Тебя вчера ранили. Каким мужем я был бы, если бы просто оставил тебя и пошел на работу? Я бы все равно не смог работать и беспокоился о тебе. — Последняя фраза вырывается раздраженным рычанием, когда он подносит хлеб к моему рту.

Прежде чем я успеваю слишком много думать, я приоткрываю губы, принимая хлеб. В тот момент, когда он касается моего языка, мои глаза закрываются, и — о, сладкое милосердие — неприлично непристойный стон вырывается из меня, когда восхитительные вкусы взрываются на моих вкусовых рецепторах.

— Вкусно? — хрипло спрашивает Максимо, и я открываю глаза, видя, как он смотрит на меня сквозь прищур, уже отрывая еще один кусок хлеба.

Я киваю, хотя немного стесняюсь своей реакции.

— Это невероятно. Сантино должен дать мне рецепт, а лучше просто назначить его нашим личным шеф-поваром.

— Готово, — отвечает он так легко, что я почти пропускаю это. Я моргаю, улыбаясь, потому что, он шутит, верно? Но затем он достает телефон из кармана. Я смотрю на него с открытым ртом, пока его большие пальцы лихорадочно бегают по экрану, и быстро хватаю его за руку.

— Что ты делаешь? Пожалуйста, скажи мне, что не...

— Сообщаю Сантино о его новых обязанностях, — отвечает он тоном «как же иначе», будто это самое очевидное в мире.

Я выхватываю телефон из его рук, смеясь сквозь шок, и стираю сообщение.

— Я пошутила, Максимо. Нет! Оставь беднягу в покое.

С ворчанием он убирает телефон в карман, хотя блеск в его глазах говорит мне, что он сделал бы это в мгновение ока, если бы я попросила. Покачивая головой, я смотрю, как он берет вилку и накручивает идеальный завиток спагетти. Он осторожно дует на них, прежде чем поднести к моему рту.

Они такие же вкусные, как и хлеб, но теперь я остро осознаю его взгляд на мне, пока жую, мои вкусовые рецепторы в раю специй. Он кормит меня медленно, чередуя спагетти, фрикадельки и хлеб, пока я не наедаюсь.

— Не надо больше, — стону я, отворачиваясь от еще одной фрикадельки. — Мой желудок лопнет, если я съем еще.

Он усмехается и затем перенаправляет вилку в собственный рот. Я резко вдыхаю, не сводя глаз с того, как работает его челюсть и как его губы смыкаются вокруг зубцов. Не должно быть так горячо наблюдать за тем, как мужчина ест фрикадельку, но каким-то образом он превращает это в сцену, которая должна быть за платным доступом.

Вилка звенит о тарелку, когда он ставит ее, чтобы взять бутылку с водой. Он аккуратно наливает воду в стакан, и я наблюдаю за тем, как мускулы его предплечья напрягаются при этом простом движении. Затем он достает из кармана пузырек с таблетками, и мое блаженство мгновенно испаряется.

— Нет, спасибо. — Я морщу нос при виде красно-синих капсул, которые он протягивает мне.

— Это твои антибиотики. Не обсуждается. — Он закатывает глаза — действительно закатывает — и я ошеломлена. Максимо. Закатывает глаза. Это как увидеть единорога. — Что? — спрашивает он, губы кривятся, будто он пытается не повторить это.

— Ничего. — Я смеюсь, протягивая руку за проклятыми таблетками. Он бросает их мне в ладонь, и я наклоняюсь в ожидании. — Вода?

Он выполняет, поднося стакан к моим губам. Я кладу таблетки на язык и делаю глоток, надувая щеки, когда держу воду во рту. Закрыв глаза, я заставляю себя проглотить, морщась от того, как капсулы царапают горло.

— Еще, — хриплю я, махая рукой, и он снова подносит стакан к моим губам.

Я жадно глотаю воду, но неприятное ощущение остается, заставляя меня содрогнуться от отвращения.

— Такая драматичная, — сухо комментирует он, заслуживая мой сердитый взгляд, когда я открываю глаза.

— Прости, не все мазохисты, которые глотают таблетки на сухую. — Еще одна дрожь пробегает по мне от этой мысли. Люди, которые так делают, — настоящие психопаты.

Максимо качает головой, затем берет мою опустевшую тарелку, и я смотрю, завороженная, как он практически проглатывает остатки еды. И, боже, фрикаделька до этого была только разминкой; теперь я получаю полное представление. Это он чувствовал, когда смотрел, как я ем? Я поднимаю руку, делая вид, что поправляю волосы, но на самом деле я проверяю уголок рта, чтобы убедиться, что не пускаю слюни.

Когда он заканчивает, он ставит поднос на тумбочку и берет бутылку с водой. Не смотри, — говорю я себе, когда он откручивает крышку. Даже не смей смотреть. Но, конечно, я смотрю.

То, как его кадык двигается при каждом глотке, так сексуально, и внезапно у меня пересыхает во рту, несмотря на всю воду, которую я выпила ранее. Я облизываю губы, затем быстро отвожу взгляд, борясь с жаром, растекающимся внизу живота. Это смешно. Ты теряешь голову. Из-за того, что мужчина пьет воду.

Но будь он проклят за то, что он такой безумно привлекательный.

Мне нужно отвлечение.

Мой взгляд натыкается на его татуировки, и не думая, я наклоняюсь, изучая детали, которые видела только мельком. Когда он ставит бутылку с водой и замечает мой пристальный взгляд, он замирает и смотрит на меня сквозь суженные глаза, пока я медленно — очень медленно — тяну свою невредимую руку к его руке, давая ему достаточно времени остановить меня, как он делал последние несколько раз, когда я пыталась к ним прикоснуться. Но в этот раз он не останавливает.

Кончики моих пальцев касаются теплой плоти чуть выше его запястья, и я клянусь, чувствую, как он вздрагивает — или это была я? Я провожу по узорам нанесенных стеблей и шипов вверх по его руке. Когда я дохожу до внутренней стороны его локтя, текстура меняется — гладкая кожа уступает место плоской, бугристой, рубцовой коже. Его резкий вдох заставляет меня замереть, и я поднимаю на него взгляд, видя, что его глаза зажмурены.