Разбитое сердце узурпатора (СИ), стр. 7
— А-Хань… — прошептала она. — Это ведь неправда? Скажи, что это неправда…
Юхань ссутулился. Его плечи, всегда такие самоуверенные, будто разом стали меньше.
— Я… — Он выдохнул. — Я не думал, что все так обернется. Там… там все так делают. Экзамены сложные, наставники строгие… а друзья сказали, что знают способ…
— Какие друзья? — мгновенно зацепился отец.
Юхань замялся.
— Неважно.
— Очень даже важно, — отрезал отец. — Продолжай.
— Они… — Голос у брата дрогнул. — Они предложили помочь с табелем. Сказали, что это просто формальность, что никто не проверяет. А потом… потом я начал проигрывать. Совсем немного сначала. Я хотел отыграться…
Матушка тихо всхлипнула.
— Сколько? — спросил отец. — Сколько ты должен?
Юхань опустил голову.
— Три… нет… почти пять тысяч лянов.
В кабинете стало так тихо, что было слышно, как трещит фитиль лампы.
— Пять тысяч… — Матушка побледнела еще сильнее. — А-Хань…
— И цветочные дома? — спросила я холодно.
Он кивнул, не поднимая глаз.
— С девицей У Силянь ты уже встречался или только добиваешься этой «чести», задабривая хозяйку борделя и своих так называемых дружков?! — В моем голосе явственно прозвучало напряжение.
Я не знала, в какой именно момент моего глупого младшего брата заразили неизлечимой болезнью. Только надеялась, что этого еще не произошло.
— Что?! Откуда ты?!. — Юхань уставился на меня большими круглыми глазами.
— Отвечай на вопрос! — Я хлестнула голосом как плетью, невольно выпустив наружу императрицу, уже познавшую абсолютную власть над жизнями других людей. Пусть я недолго пробыла ею, пусть потом пришлось держать спину прямо и разговаривать твердо, не имея каменной стены за спиной. Раз ступив на эту дорогу, невозможно ее забыть.
— Я… — Юхань опустил глаза в пол. — Я еще… я только хотел…
— И больше не хочешь! — У меня от облегчения закружилась голова. — Потому что эта девушка больна цветочной болезнью и заражает ею тех, на кого укажут!
Матушка тихо охнула и схватилась за край стола. Отец резко выпрямился, в один шаг оказавшись рядом с Юханем.
— Что ты сказала? — спросил он глухо.
Юхань побледнел так, что веснушки на носу стали почти незаметны.
— Болезнью?.. — прошептал он. — Но… но она выглядела… хозяйка говорила, что…
— Хозяйка говорила то, за что ей платят, — отрезала я. — А твои «друзья» — то, за что им пообещали списать долги. Ты правда думал, что тебя там считают другом?
Юхань задохнулся. Глаза его наполнились слезами — не от боли, не от стыда даже, а от осознания, насколько близко он подошел к краю.
— Я… я не знал… — Он пошатнулся, и матушка тут же поддержала его, прижав к себе.
Отец сжал кулаки.
— Имена, — произнес он спокойно. Слишком спокойно. — Имена всех, кто был рядом с тобой. Кто водил тебя туда. Кто «помогал».
— Пап… — Юхань всхлипнул. — Я… я все скажу. Я все…
— Скажешь, — кивнул отец. — Сегодня. До последнего имени.
Глава 8
— Откуда ты узнала, Линь-эр? — спросила мама, когда отец с братом ушли.
— Я… Мам, я подслушала. — И даже почти не солгала. Просто не стала уточнять, что подслушивала не раз, и не чужих людей, а разговоры родителей в будущем. — Прости, я понимаю, что так поступать нехорошо, но это касалось нашей семьи! И я не буду поступать как примерная барышня, если кто-то угрожает моим родным!
— Тихо, моя хорошая, моя Линь-эр. — Мама и не подумала меня осуждать, наоборот, притянула к себе и обняла. — Ты все сделала правильно. Уберегла младшего брата от многих бед. Вот только…
— …вот только ума у него не особенно прибавилось от одной выволочки, — горько согласилась я, прижимаясь к маме и вопреки ситуации чувствуя себя маленькой девочкой, которую всегда поймут и защитят даже от самых страшных событий.
Все равно, что в прошлый раз не смогли защитить. Мама с папой делали, что могли. И теперь уже я сумею их защитить!
— Мне хотелось бы думать иначе. — Мамочка всегда была слишком доброй и от этого немного наивной, но никогда не была глупой. — Увы. Он мальчишка, а мальчишки в его возрасте…
— Я могу им заняться. Если вы дадите мне полную власть поступать так, как я считаю нужным.
— Линь-эр, у тебя ведь императорский отбор впереди, тебе самой надо готовиться.
— Ничего, мам, я все успею. Брат мне дороже какого-то отбора.
Матушка вздохнула. Долго. Так, как вздыхают люди, на чьи плечи вдруг легла ответственность, от которой уже не отвернуться.
— Ты слишком рано повзрослела, Линь-эр, — сказала она наконец, поглаживая меня по волосам. — Я иногда смотрю на тебя и не понимаю… где моя девочка, что смеялась, бегая по саду, и боялась грозы?
— Она здесь, — тихо ответила я. — Просто теперь она знает, что гроза не всегда приходит с неба.
Матушка чуть вздрогнула, но не отстранилась.
— Ты правда хочешь взвалить это на себя? — спросила она мягко. — Юхань упрям. И горд. И может возненавидеть тебя за строгость.
Я горько усмехнулась.
— Пусть лучше ненавидит меня живым, чем любит мертвым.
Она закрыла глаза и прижалась лбом к моему виску.
— Иногда мне кажется, — прошептала она, — что боги решили проверить нас… сначала радостью, потом страхом.
— Тогда мы им ответим, — сказала я спокойно. — Терпением. И упрямством.
Матушка рассмеялась сквозь слезы.
— Ты говоришь как твой отец, — призналась она. — Когда он уверен, что прав.
Она отстранилась и посмотрела мне в глаза.
— Хорошо. Я поговорю с ним. Ты займешься братом. Полностью. Учеба, круг общения, здоровье — все. Но пообещай мне одно.
— Что угодно.
— Не забывай о себе, — сказала она серьезно. — Даже если ты сильная. Даже если считаешь, что можешь вынести больше других.
Я кивнула.
— Обещаю, мам.
И почти поверила в это.
Следующие несколько дней прошли спокойно. Я занималась тем, что посещала портных, примеряла новые наряды, заказывала драгоценности, упражнялась в стихосложении и игре на гуцине и пипе, следила за лечением будущего телохранителя, делавшего вид, что он спит все то время, когда я рядом, чтобы не давать ответа про клятву сразу, и исподволь наблюдала за братцем.
Как и ожидалось, оболтус в первое время после раскрытого обмана и выволочки вел себя примерно. Еще бы, папа взялся за палку, и паршивец несколько ночей спал на животе. Неслыханное дело в нашем семействе, отца надо постараться довести! Вот пока спина и то, что пониже, заживали, Юхань был сама кротость. Даже свитки древних мудрецов читал, лежа в постели. И пил только чай. И никому из дружков не пытался отправить весточку.
Жаль, что такая идиллия продлилась недолго.
На пятый день я заметила первую трещину. Совсем крошечную, почти незаметную — как волосок на фарфоре, который виден, только если знать, куда смотреть.
Юхань стал слишком усердным. Он вставал раньше обычного, сам просил у слуг принести ему чернила и бумагу, сидел за письменным столом дольше, чем когда-либо прежде, и с таким сосредоточенным видом переписывал трактаты, что любой посторонний умилился бы. Отец даже сказал за ужином:
— Похоже, палка — лучший наставник из всех.
Я промолчала. Потому что знала: Юхань никогда не был способен на длительное раскаяние. Его стихией были порывы — бурные, искренние, но короткие. А вот это показное усердие пахло не покаянием, а нетерпением. Он ждал. Считал дни, искал лазейку.
И нашел. Это произошло вечером, когда я задержалась у лекаря. Тот наконец согласился, что бывшему рабу можно понемногу выходить во двор, если держать его под присмотром. Я вернулась поздно, уже в сумерках, и случайно увидела свет в боковом павильоне для слуг.
Слишком поздно для чтения. Слишком далеко от жилых покоев. Я остановилась, прислушалась и услышала знакомый, слишком бодрый шепот.
— …передай ему, что все почти улажено. Да, да, сестра успокоилась. Отец тоже. Через пару дней можно…