Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 93

Он замолчал на миг вспоминая.

– Комнату ей дали в самом углу восточного крыла, на втором этаже. Там потише, стены толстые. Она там себе и обустроилась. Малышню, которая в семейном крыле обитает, угощала леденцами. За это дети к ней потянулись.

Тимофей нахмурился, потом добавил:

– А на прошлой неделе с Параськой сцепилась. Вера Романовна ей в лицо всю правду резанула. Про то, что воду горячую перекрыла, что углы плесенью заросли, что не по‑людски жрать из общей кастюли грязной ложкою. Параська аж позеленела от злости. Но выгнать не смогла, потому как у Соколовой есть право тут обитать до вступление в наследство. Всамделешное, В Совете выписанное. Но нашла она на чем отыграться. Приказала не столовать. В списках её, выходит, с начала месяца не было. Значит – не положено. А сама заявила: «За счёт заведения ведьм не поим и кормим.»

– Вот оно как… – тихо проговорил я и нахмурился. В груди холодком кольнуло – от несправедливости, оттого, как легко одному человеку испортить жизнь другому, просто щёлкнув пальцами.

– Мы ей хлеба приносили, – тихо сказал кто‑то из ближайших, – но она гордая… отказалась. Она ответила, что не голодает.

– Правда не голодает? – строго осведомился Морозов, глядя не на говорившего, а на Тимофея.

– Её не определили на административные работы, – ответил Рябов, чуть подумав. – Девка она… видно сразу – образованная. Интеллигентная. Не в том смысле, чтоб высокомерная, а в том, что держится с достоинством. В карты не играет, матом не выражается. Даже когда с Параскевой сцепилась – утюжила красиво, хоть и словами, которые не всем тут понятны.

Он сделал паузу и добавил:

– Вера Романовна нашла себе место в ресторане. В городе. Я как‑то видел, как она передник стирала. Белый, с бордовым кантом. Значит, не голодает. В таких заведениях своим работникам еду не жалеют.

– Она сегодня на смене? – спросил я, глядя Тимофею прямо в глаза.

Тот прикусил губу, отвёл взгляд на секунду, потом поднял снова и честно сказал:

– Кабы знать… – и тут же, будто опасаясь, что подумаем лишнего, добавил: – Я не следил. Вера Романовна перед уходом поставила на общей кухне непочатую пачку соды. Я велел не воровать. Потому и запомнил, что она утром отправилась на работу с сумкой, из которой форма торчала.

– Спасибо за неравнодушие, Тимофей. Работайте по совести. Бумаги о приеме на должность вышлем с курьером, – сказал я.

Рябов вздрогнул от неожиданности. Было заметно, что успел отвыкнуть, что с ним считаются важные люди. Потом судорожно кивнул и хрипло выдавил:

– Как скажете.

Он быстро отвернулся, пряча заблестевшие глаза. И мы с воеводой пошли прочь.

– Ждите новой статьи в газете, – пробормотал Владимир, когда мы отошли подальше от тех, кто мог нас услышать.

– Так уж вышло, – только усмехнулся я в ответ. – И еще: кажется мне пришла идея, как можно бороться с такими вот… общежитиями.

Глава 15

Неисповедимы пути

Мы вышли из работного дома, остановились на крыльце. Солнце уже поднялось повыше, и утренняя прохлада отступила. Воздух стал мягче, пахло нагретой пылью и далёкой кухней.

Во дворе стояла жандармская машина – припаркована аккуратно, как по линеечке рядом с нашей. И в нее уже успели затолкать Бориса. Тот находился на заднем сиденье, скукожившись, как варёная капуста, и жалобно увещевал офицера, будто надеялся переубедить его чистосердечной истерикой.

– Господин хороший, я ни в чём не виноват, – тянул он голосом, в котором попеременно звучали жалоба, возмущение и лёгкая обида на судьбу. По щекам текли слёзы.

– А зачем побежал? – сурово уточнил жандарм, не особенно впечатлённый речью задержанного.

– Так… – Борис судорожно вскинул глаза, – от неожиданности. Подумал, что беда случилась, и текать надобно.

– А когда я потребовал остановиться? – прищурился офицер, чуть склонив голову набок, с тем видом, как будто сам себя развлекал.

– Так я подумал – это не ко мне, – торопливо и с внутренним убеждением пояснил Борис. – А к какому лиходею. Я ж не лиходей. Я – пострадавший.

Он состроил до того жалобное лицо, что и у камня, казалось бы, сердце дрогнуло бы. Губы поджаты, глаза полные страдания, плечи ссутулились так, будто за спиной у него не грех, а целый мешок кирпичей. Но у Морозова, как выяснилось, нервы были куда крепче, чем у камня. Он на представление не купился.

Воевода подошёл к машине и громко, с расстановкой спросил:

– Ты чего ж это удумал из княжеского дома воровать?

Голос его звучал так грозно.

Борис вздрогнул, съёжился так, будто сейчас по нему пройдётся вся княжеская рать. А потом затараторил, спотыкаясь на каждом слове:

– Я ту ложку проклятую… ну, вы понимаете… машинально! Взял – и в карман сунул. Не подумавши. Суета была, нервы, торопился… Да и что вам от такой потери? Я в ломбард заглянул, так мне там сказали – фиг вам, а не плата. Не серебро, мол, и не винтаж. Так… хохлома из нержавейки.

Он замолчал, переводя дух, надеясь, что его искреннее и с оттенком бытовой драмы признание произведёт должный эффект.

Морозов стоял молча, только бровь чуть приподнял. Этого было вполне достаточно, чтобы Борис понял: сочувствия тут не будет.

– Правильно, – кивнул Владимир, скрестив руки на груди. – На ней ведь клеймо княжеское. Кто ж такую вещицу возьмёт? Даже самый отчаянный барыга откажется.

Он говорил спокойно, без нажима, но в голосе читалась ирония.

– Но странно, – добавил воевода, – что лавочник тебя не сдал в жандармерию.

– Но он ту ложку и не смотрел толком, в руке взвесил и сказал, чтобы я шел куда подальше, – насупился Борис и на миг опустил глаза, будто обиделся на весь свет. Но тут же лицо его озарилось надеждой, и он выпрямился:

– Я там ещё пару людей видел! Точно, сбывали ворованное. Могу рассказать. Всё как было. Прямо по памяти!

– Расскажешь, – флегматично подтвердил офицер. – Всё расскажешь. Но не здесь.

Борис задышал чаще, будто собирался ещё что‑то выкрикнуть, и наконец произнёс громко, почти с надрывом:

– Князь, не вели казнить! – голос у него дрогнул, в нём прозвучал явный намёк на театр. Не хватало только занавеса и аплодисментов.

– Как дело пойдет, – ответил я и пожал плечами, а потом обратился к жандарму, – Мы заедем в участок чуть позже.

– Хорошо, – кивнул офицер.

Морозов сел в машину, завел двигатель, и когда я забрался в салон. Автомобиль выехал на дорогу.

– Про ложку вы наобум сказали? – спросил я.

– Не просто так он рванул при виде нас, – хмыкнул воевода.

– Не самое приятное место это общежитие, – сменил я тему.

Морозов только пожал плечами:

– Такие в каждом городе имеются. И предназначены они для людей, которые оказались в трудной ситуации.

– Как я понял из беседы, предназначены на определенное время, – ответил я. – Пока не разрешатся тяжелые жизненные обстоятельства.

Воевода вздохнул и уточнил:

– В управу?

– В нее самую, – ответил я и откинулся на спинку сиденья. – Но в работный дом мы съездили не зря, – довольно продолжил я. – Определенно не зря.

Морозов повернулся, взглянул на меня, ожидая пояснения:

– Ну, во‑первых, теперь я понял, где закрыть возможные вакансии на строительство порта, – начал перечислять я, загибая пальцы. – Во‑вторых – где набрать людей на работы в этом самом порту. И главное…

Я наставительно поднял указательный палец и продолжил:

– Где взять часть денег на начало строительства порта.

Морозов усмехнулся и внезапно уточнил:

– И где же?

– Если эту Параскеву признают виновной, прокуратура может требовать конфискации всего имущества, нажитого преступным путем. И мы сможем вложить её активы в восстановление. А я думаю, там очень много всякого добра.

Воевода покачал головой:

– И то верно. Только вот Параскеву не завтра признают виновной.