Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 92

Он стоял теперь ровно, плечи расправил, глаза перестали бегать.

– Звучит куда серьёзнее, – кивнул я с лёгкой улыбкой. – Тимофей Рябов. Новый управляющий общежитием. Указ я подпишу уже сегодня.

И глянул на него с тем одобрением.

– Значит, пока работать будешь на испытательном сроке, – сказал я, глядя на Темку. – Примешь должность и через пару недель жду на приём. Обсудим, чего здесь не хватает и что можно поправить.

– Неужто и душевые починят? – пискнул кто‑то из угла.

Я перевёл взгляд в сторону, но не ответил – просто кивнул.

– Обсудим, – повторил за мной Морозов. В голосе его не было насмешки, и видно было, что инициатива пришлась ему по душе. Он посмотрел на Темку чуть прищурившись. – Но ежели подведёшь князя…

Темка мотнул головой, шагнул ближе и прижал ладонь к груди.

– Не подведу. У меня в бригаде завсегда всё было в порядке. Каждый рублик учтён и освоен. Всё по совести.

– Вот и славно… – тихо сказал я, и в столовой повисла тишина. Уже не настороженная, а спокойная. Как после первого дождя за долгое время.

Повариха вернулась с кружкой воды и без особых церемоний плеснула её в лицо Параскевы. Та зафыркала, захлопала глазами и попыталась резко вскочить, но ноги не послушались. Она покачнулась, ухватилась за край скамьи, зашипела сквозь зубы. Со второй попытки всё же поднялась, тяжело дыша. С пола подхватила тапочек и крепко сжала его в руке, словно оружие.

– Что тут происходит? – хрипло спросила она, озираясь.

– Смена власти, – спокойно сообщил Морозов. – Кончилось твоё время, Параська.

– Какая я тебе Параська⁈ – взвизгнула женщина, заливаясь красным пятном от гнева. – Меня положено величать Параскевой! – И потрясла над головой тапком, как знаменем.

– Это ты в остроге будешь рассказывать соседям по камере, – сухо прервал её я.

– Ась? – оторопело переспросила бывшая хозяйка общежития, вытаращив глаза. Тапок в её руке угрожающе задрожал.

– Все понимают, что за растрату денег из казны в Северске не гладят по голове, – спокойно напомнил Морозов.

Параскева метнула в нас испуганный взгляд, будто впервые по‑настоящему осознала, что шутки закончились. Потом пробормотала:

– У меня всё сходится с приходом и расходом. В этом… даже не сомневайтесь.

– Разберёмся, – коротко ответил воевода.

Женщина выпрямилась, собралась с духом и выдала с нажимом:

– Меня сюда Осипов направил. Он за меня поручится.

Произнесла это с видом, будто выкатила козырного туза и ждёт, как все растерянно откинутся на спинки стульев. Но никто не откинулся. Тишина стала только плотнее.

Из коридора донёсся гул голосов и звук тяжёлых подошв, глухой, размеренный, как шаги патруля. Жильцы столовой зашевелились: кто‑то попятился к стене, кто‑то переступил с ноги на ногу, освобождая проход, кто‑то поспешно отодвинул лавку, кто‑то просто замер с ложкой в руке. Шум в помещении притих, будто сам воздух затаился в ожидании.

В просвете между фигурами мелькнул знакомый силуэт: шелковые пижамные штаны в полоску и белая майка. Борис. Словно из ниоткуда, он выскочил и метнулся по коридору, лавируя между людьми с ловкость достойной матерой крысы в подвале.

Почти сразу за ним вынырнул человек в тёмной форме, спокойный и собранный. Не гнался вслепую, а шёл с уверенностью, похоже зная, что выхода в той стороне коридора нет.

– Стой! – раздался резкий окрик с властной интонацией.

Через несколько секунд в столовую вошли двое жандармов. Двигались спокойно, с достоинством. Они окинули помещение быстрыми, внимательными взглядами – оценили обстановку, местных, положение тел.

Увидев Морозова, оба коротко поклонились. Затем, заметив меня, сдержанно, уважительно повторили жест. Воздух в столовой потяжелел, но уже не от тревоги, а скорее от предвкушения, что теперь начнётся настоящее разбирательство.

– Нас вызвали… А чего у вас тут приключилось? – спросил старший из жандармов, шагнув вперёд. Говорил спокойно, почти буднично, оглядываясь по сторонам с лёгким прищуром, будто искал глазами виновника, ещё не зная, кто он.

Морозов не стал медлить. Он сделал шаг в сторону и указал пальцем на Параскеву. Та стояла в той же позе, как и раньше – тяжело дыша, с боевым тапком в руке, будто всё ещё надеялась, что дело можно обратить вспять.

– Эту дамочку надобно задержать, – ровно сказал воевода.

– Основания? – взглянув на меня, тут же уточнил жандарм. – Нападение на князя?

Я покачал головой:

– Подозрение в растрате. Превышение должностных полномочий. Вероятно, ещё что найдется.

– Неправда! – выкрикнула Параскева. Голос её дрогнул, сорвался. – Это всё наветы! Клевета! Я всё по правилам! Всё по закону!

Морозов даже не повернулся к ней. Только криво усмехнулся, как это бывало у него, когда он кого‑то ловил на лжи:

– И надо проверить, не прячет ли она под накладным носом пятачок.

В столовой кто‑то фыркнул, кто‑то кашлянул в кулак. Но громко не засмеялся никто – было не до веселья.

– Новый комендант, – продолжил Морозов, глядя уже на жандармов, – может составить заявление. Мы с князем его подпишем. Всё как положено.

– Кто новый⁈ – заверещала Параскева, озираясь с такой скоростью, будто надеялась выловить ответ в воздухе. – Темка, ты знаешь, о ком речь? Ты здесь всё знаешь, шельма. Вечно на меня косо смотрел!

Голос её дрожал, но не от слёз – от злости, будто сама не верила, что теряет власть.

– Как вернусь – я тебя выгоню отседава! Всех повыгоняю… Да я вас…

– И на бешенство проверить не помешает, – беспечно заметил Морозов, отступая от Параскевы чуть в сторону. Будто и правда опасался укуса.

Жандармы молча шагнули ближе. Один достал из кармана простые, металлические наручники. Но даже их тусклый блеск охладил Параскеву. Тапок в её руке поник, голос затих, будто выдохся. Она замерла на месте, поняв, что тут уже не поспоришь.

В этот момент мимо двери столовой вновь с шумом пронёсся Борис. Майка на нём взмокла и прилипла к спине, пижамные штаны сползли почти до бедра и запутались в ботинках, отчего он припадал на одну ногу, будто вот‑вот грохнется. Лицо у него было перекошено, волосы прилипли ко лбу, а голос надрывно, почти с истерикой, выкрикивал:

– Не виноват я!.. Не виноват!

За ним, не спеша, но уверенно, бежал жандарм. Опытный, видно сразу. Не кричал, не суетился. Просто знал: невиноватый, как правило, не удирает.

– Этот у нас из поместья, – сказал я, негромко, чтобы не отвлекать от происходящего. – Вероятнее всего, ложку украл. Но это не точно.

– Проверим, – спокойно кивнул жандарм. Словно это для него все это дело привычное.

Параскеву уводили под негромкое, но дружное рукоплескание. Люди хлопали не из мести и не для вида, а с тем облегчением, которое бывает, когда долгая тяжесть, наконец, уходит с плеч. Даже самые осторожные, что прежде только переглядывались и молчали, теперь поняли – всё, возврата к прошлому не будет.

Женщина с бигудями на голове, та самая, что стояла в очереди у двери, потёрла ладонью живот и деловито осведомилась:

– А кормить нас сегодня будут? Пусть и каша постная, но всё же пузо набить надобно.

Повариха, стоявшая у стола, оглядела собравшихся, кивнула и выкрикнула, уже без робости:

– Проходите, сдвигайте столы к центру. И лавки вторым рядом ставьте. Еды всем достанется.

В её голосе чувствовалась не только хозяйская хватка, но и заметное облегчение. Словно ей самой стало свободнее дышать без надзирательского взгляда Параскевы за спиной. Она принялась разливать по мискам кашу с каким‑то особым старанием, будто хотела показать: теперь всё будет по‑другому. Пусть не сразу, но будет.

Я поманил к себе Тимофея лёгким жестом. Он подошёл без суеты, понимая, что к нему теперь обращаются не просто так.

– А не подскажешь, добрый человек, – тихо спросил я, – тут две недели как Вера Соколова поселилась…

– Вера Романовна, – быстро поправил меня Рябов, и взгляд его на мгновение потеплел. Словно имя это он произнёс не просто как формальность, а с уважением. Потом будто спохватился, слегка поёжился и добавил, чуть смущённо: – Порядочная девица. Спокойная. Не скандальная, не громкая. Живёт сама по себе, никому на глаза не лезет.