Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 75

Я остался в гостиной, на секунду представив, как где‑то за шкафом сидит довольный Мурзик и наблюдает за этой сценой с видом беличьего полководца, устроившего диверсию и теперь ждущего всеобщей капитуляции.

И хотел было уже направиться к лестнице на второй этаж, чтобы просмотреть все углы. Но в последнее мгновение передумал. Решение это далось мне с огромным трудом. Прямо‑таки внутренне хрустнуло что‑то, как старая ступенька у парадной.

Я свернул в правое крыло, прошёл в кабинет, на ощупь нашёл выключатель и щёлкнул. Свет залил комнату.

Прошёл к столу, устроился в кресле. Открыл папку со списком объектов, которые состояли на балансе княжества. Бумаги были сложены с завидной аккуратностью – вероятно я попал под влиянием Никифора и перенял его любовь к порядку. Думаю, отцу бы это понравилось.

Я задумчиво принялся перебирать страницы: мельницы, овощехранилище, пристани, порт.

– Потому что не княжеское это дело – за белками бегать, – пробормотал я.

Не то чтобы я совсем не хотел участвовать в поисках Мурзика… Просто я слишком хорошо знал, какова цена случайного шага по скрипучему полу, если под подошвой моего ботинка внезапно окажется обиженное пушистое создание с крыльями и вредным характером. Одним неосторожным движением можно было не только испортить отношения с питомцем, но и начать затяжную, полномасштабную войну с Никифором. Здесь уж никто меня потом не спасет.

Так что я выбрал экономику. Она, в отличие от белок более предсказуемая.

Можно было попробовать составить план восстановления. Аккуратно, вдумчиво, с графами, подписями, указанием ответственных лиц и ссылками на статьи бюджета, которые, разумеется, давно были потрачены на что‑то куда более срочное – вроде имперского фонтана в форме геральдического медведя.

Затем – пояснительная записка. Желательно на хорошей бумаге, с оборотами вроде «в целях социально‑экономической стабилизации в приграничных территориях» и «для поддержания историко‑культурного баланса региона». Ну и смета, конечно, с огромной итоговой суммой.

В идеальном мире этот аккуратный пакет документов отправился бы в столицу. Там, в Императорской канцелярии, его бы внимательно прочитали, кивнули с пониманием, и почти сразу переслали бы в коллегию градостроения, ведомство, известное своей скоростью реакции и склонностью к бюрократической неторопливости.

И вот там‑то, в священных залах с потрёпанными папками и вечной нехваткой чернил, документы пройдут все круги Преисподней. Их будут читать, перекладывать, одобрять, отклонять, терять, снова находить, и, в конце концов, быть может, на них поставят подпись.

Если, конечно, проект окажется жизненно важным.

Ну или, что вероятнее, мне напишут: все это, разумеется, необходимо для княжества, но в казне сейчас денег нет, зато есть уверенность, что в будущем кто‑нибудь вспомнит про наш скромный уголок. И, конечно, обязательно направит финансирование, как только звёзды сложатся в нужный узор.

Или добавят приписку: поищите, князь, мецената, который сможет помочь вам материально. Может, среди лесов кто и разбогател – вот и привлечёте частный капитал в дело восстановления края.

Я вздохнул и отложил ручку. Затем выдернул из стопки документ с информации про порт.

– В работе, князь? – послышался голос от двери.

Я поднял голову. В дверном проёме стоял ухмыляющийся Морозов.

– Да, – кивнул я. – Хочу попросить у Империи денег для восстановления некоторых объектов.

Сказал я это уверенным тоном, надеясь, что воевода поверит в благоприятный исход задуманного.

– И мне нужен совет, – добавил я, откровенно.

Владимир кивнул, будто ждал именно этих слов, прошёл в кабинет и сел в кресло.

– Я хочу попробовать восстановить порт, – произнёс я, глядя на бумагу перед собой, как на карту минного поля.

Владимир усмехнулся.

– Не так это просто, мастер, – сказал он, откинувшись в кресле. – Там водяной хозяйничает. А старый князь с ним поссорился. И с тех пор – ни тебе разговоров, ни соглашений.

Он слегка пожал плечами.

– И власть не признаёт. Сидит в своих заводях, как жаба на сундуке, – и разговаривает только с теми, кого сочтёт достойными.

– То есть, ни с кем, – протянул я, устало.

– Так и есть, – подтвердил Владимир с почти уважительным к водяному выражением. – Хотя однажды он, кажется, беседовал с охранником из порта. Но тот потом месяц бормотал стихи про карпов и не ел ничего, кроме водорослей.

– Ясно, – хмыкнул я.

– И на реку никого не пускает, – добавил воевода. – Один человек хотел там рыболовецкую артель создать. По всем правилам, с уставом и табличкой. Так вот: на третий день в тех местах сеть порвало, лодку заклинило, а сам приказчик артели попал ногой в корягу так, что потом месяц хромал. А ведь на берегу стоял, между прочим.

Я вздохнул.

– То есть, если мы даже получим финансирование на восстановление объекта, где сидит обиженный водяной, толку с этого не будет?

– Все верно.

– Дела, – протянул я, разглядывая схему порта, будто она могла вдруг заговорить и подсказать, с какой стороны подступиться к обиженному духу водной стихии. – А можно ли как‑то… ну, попробовать восстановить добрые отношения?

– Теоретически да, – ответил воевода.

– То есть, по‑хорошему мне нужно с ним встретиться? – уточнил я. – И он меня не утопит?

– Водяной незлобивый, – заверил воевода. – Говорю же: рыбакам просто сети порвал, да приказчика наказал. Но никого не утопил. А вот пошалить любит, это да. Может, к примеру, дать вам пройти по сухому камышу, а потом обижаться, что не поздоровались, и в ответ затащить в омут.

Я хмыкнул, закрыл папку, аккуратно положил её на край стола, как будто тем самым завершал первую главу будущей дипломатической эпопеи.

– Ладно. Значит, сначала давай посмотрим порт, оценим масштаб разрушений. А потом съездим к водяному. Иначе все эти бумажки – просто красивые фантазии с печатью.

Морозов кивнул, даже как будто с уважением.

– Мудро, князь. Я подгоню машину.

– Спасибо, – сказал я и поднялся из‑за стола.

На душе было спокойно. Ну, почти. Всё‑таки ехать на встречу с водяным – это как идти на свидание вслепую, где в анкете указано: «любит тишину, владеет заводями, мстит тонко».

Глава 8

Исповедь

Машина мягко катилась по лесной дороге. Колёса размеренно шуршали по накатанной грунтовке. Морозов сидел за рулём, как всегда прямо, но не напряжённо. Его лицо, поросшее лёгкой щетиной, было спокойным. Я устроился на заднем сиденье, расстегнул верхнюю пуговицу пиджака. Приоткрыл окно, вдохнув аромат свежей хвои. По бокам мелькали стволы сосен и елей. Их кроны лениво тянулись к серому тяжелому небу.

В салоне стояла тишина. Только из динамиков магнитолы играла какая‑то старая песня, в которой слышалось что‑то сельское, с лёгкой примесью имперского вальса. Я вслушался в ритм и усмехнулся:

– Хорошо подобранная композиция.

Морозов оторвался от дороги и уточнил:

– Вы о чем, князь?

– Об этом, – я кивнул на встроенную в панель магнитолу. – Музыка словно пытается примирить две половины Империи. Ту, что верит в электричество, и ту, которая разговаривает с домовым на «вы».

Воевода усмехнулся:

– Никогда не думал про эту песню с такой точки зрения. Хотя, справедливости ради, вы Никифора на «ты» кличете.

– А мой предшественник обращался к нему иначе? – уточнил я.

Воевода покачал головой и усмехнулся, словно вспомнил о чем‑то забавном.

– Они с Никифором приятельствовали. Но по‑своему. С нашим домовым непросто, но зато особняк с ним всегда будет в порядке, об этом можете не беспокоиться.

Я рассеянно кивнул, продолжая смотреть в окно. В голове зрела одна мысль, которую нужно было обсудить, а затем еще и реализовать.

– О чем задумались, князь? – подметив мое состояние, уточнил воевода.