Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 74
Машина прибыла к особняку, когда уже перевалило за полдень и солнце повисло где‑то в ленивом зените, отбрасывая длинные, чуть размытые тени от крыльца на гравийную дорожку. Воздух был тёплый, насыщенный запахами выгоревшей травы, пыли и тихого, неспешащего лета.
Автомобиль мягко замер у крыльца. Мотор затих. На секунду повисла приятная тишина, нарушаемая только щёлканьем кузова, остывающего после дороги.
Лада первой выбралась из салона. Она обошла машину и без слов приоткрыла заднюю дверь.
– Спасибо, – сказал я тихо, выходя.
Мы обменялись коротким взглядом. Молча, но с пониманием. Устали все, хоть никто и не жаловался.
Я неспешно направился к крыльцу. Под ногами тихо похрустывал гравий. Поднялся по ступеням, открыл дверь и вошел в поместье.
В гостиную я вошёл привычным шагом, но сразу почувствовал, неладное. И оказался прав. У окна, заложив руки за спину, стоял Никифор. Его усы нервно подрагивали, а взгляд был такой, будто домовой вот‑вот устроит допрос с пристрастием первому, кто осмелится пересечь порог с не той ноги.
– Пока вы сюда не приехали, всё было хорошо, – начал он без всяких предисловий, без приветствия, даже без характерного покашливания. Просто выдал как есть, с обидой и укором.
– Что случилось? – осторожно уточнил я, уже внутренне приготовившись к любой версии – от испорченного соленья до вторжения нежити.
– Случилось! – воскликнул он, всплеснув руками так, что у штор слегка дрогнули кисточки. – Вчерася приперлись эти ваши кандидаты проклятые. Напугали Мурзика! А сегодня он вообще на глаза не показывается!
Я открыл рот, чтобы вставить слово, но было поздно. Домовой уже вошёл в раж.
– Видимо, он всё же обиделся сильнее, чем мне подумалось, – продолжал Никифор, и в голосе его звучало нечто сродни трагедии древнегреческого масштаба. – Ещё бы!
Старик с шумом потряс кулаком в воздухе и продолжил:
– С крысой его сравнили! С крысой! Это ж в самое сердце беличье ранили!
Я чуть приподнял бровь, но не стал перебивать.
– Мурзик может и грызун, – признал Никифор, качнув головой с достоинством, – но благородной крови! И к тому же летает. Летает, понимаете?
Он пристально посмотрел на меня, будто проверяя: не смеюсь ли я, не усомнился ли в благородстве питомца.
– Пусть эти глупомордые кандидаты и не видят его крыльев, – продолжал домовой уже более зловеще, – но они должны были почувствовать трепет перед этим прекрасным существом. Он – чудо природы, а не какая‑то там мышь с амбициями. Ну не совсем же они бездушные, в конце концов!
Я едва сдержал улыбку и развёл руками:
– Возможно, у них просто нюх плохо развит. Или глаза в ту сторону не смотрели. Бывает.
– Бывает! – передразнил меня Никифор. – Всё у них «бывает», а потом с веревок бельё исчезает, варенье скисает, и мелочь в карманах перестает звенеть!
Я не хотел злить домового и решил, что стоит с ним соглашаться во всем, что касается его питомца.
– Думаю, что Мурзик найдётся, – произнёс я примирительно, осторожно присаживаясь в кресло. – Он ведь умный…
– Это да, – тут же закивал Никифор, с готовностью поддерживая разговор, как будто я озвучил редкую, но бесспорную истину. – Умный, как тысяча воробьёв. И ещё с хитринкой.
– И отходчивый, – добавил я, слегка подняв бровь.
– Истину глаголите, ваше княжество, – подтвердил домовой с одобрением, даже развернулся ко мне более открыто, будто разговор вступил в конструктивное русло. – Обидчивый, но отходчивый. Хотя, если за живое зацепить…
– И когда проголодается – обязательно придёт, – закончил я с лёгкой улыбкой, надеясь, что безупречная логика не подведет.
Но Никифор прищурился, цокнул языком и покачал головой так выразительно, будто я только что предложил белке макароны вместо грецкого ореха.
– Проголодается? – переспросил он, с видом знатока. – Сразу ясно, что ничего вы не ведаете о нежной беличьей натуре.
Домовой выпрямился и с важностью продолжил:
– Он с голоду помирать будет, а просить не станет. Вот так вот. Из принципа. Ему бы крылышки свои растрепать, на подоконник с обиженным видом сесть – да так, чтобы все сразу поняли, что вы виноваты. А чтоб сам – нет, это ни‑ни. Бросить кусочек – примет. Но попросить… Не по‑беличьи это.
Я молча кивнул, почти с уважением. Да, похоже, дипломатическая миссия усложняется. Белка у нас не только благородной крови, но и с гордостью.
– Ну, тогда будем ждать, – вздохнул я. – И орешки положим. Не как подачку. А так, мимоходом. Пусть сам решает, готов ли простить этот несовершенный мир.
– Вот, вот! – с удовлетворением отозвался Никифор. – Так уже больше по‑беличьи.
– Просить он не станет, потому что стащит молча, – послышался голос от порога. Морозов вошёл в гостиную с видом человека, который заранее знал, что застанет именно такую картину – и пришёл не мешать, а участвовать.
– Этот прощелыга натаскал себе вкусняшек и напихал в каждом углу заначек, – продолжил он, неторопливо проходя мимо и оглядываясь по сторонам с профессиональной подозрительностью. Как будто не в доме князя оказался, а на осмотре места происшествия.
– Наговариваете на малыша… – начал было Никифор с обиженной строгостью, вытянувшись, как адвокат в суде, готовый защищать честь, достоинство белки.
Но Морозов ничего не ответил – просто подошёл к креслу, молча приподнял подушку… и извлёк оттуда аккуратно припрятанный кусочек печенья, которое было слегка надгрызено мелкими зубками.
Домовой тут же перешёл в режим «спасения ситуации»:
– Это князь уронил, не иначе, – сказал он с достоинством.
Я вскинул бровь, но не вмешался. Это было уже личное.
– Ну да, – хмыкнул Морозов и, не меняя выражения лица, подошёл к окну. Плавно отодвинул занавеску, молча указал на цветочный горшок, за которым, аккуратно спрятавшись в тени, мирно покоился ломоть сухого хлеба.
Никифор застыл. Потом с видом разоблачённого, но всё ещё не сломленного защитника, сжав кулаки, выпалил:
– Это… вы его решили подставить!
Голос у него был возмущённый, даже трагически надломленный, как у старого генерала, которого несправедливо лишили ордена.
Я не выдержал и улыбнулся. Потому что, несмотря на всю драму, дом, где белка делает заначки, домовой защищает честь пушистого друга, а воевода ведёт расследование с уликами, был хорошим. И пусть в нём не всегда спокойно, зато всегда по‑настоящему.
– А что, если попробовать выманить его чаем? – предложил я, стараясь, чтобы в голосе звучала доброжелательная инициатива, а не отчаянная попытка договориться с лесной стихией в беличьем обличии.
Морозов, и Никифор замерли. Затем синхронно повернули головы в мою сторону. И посмотрели на меня так, будто я только что предложил устроить шабаш в гостиной или, хуже того, отдать Мурзику документы на наследство.
– Ну в крайности‑то бросаться незачем, – понизив голос, мрачно заявил Никифор. Вид у него стал тревожный, почти философски обречённый. – Если Мурзик ощутит чай на кончике языка, в доме начнётся такой переполох, что даже я буду вынужден взять отгул. А я, между прочим, в отпуске не был со времён Петра Всевеликого…
Морозов тяжело вздохнул, будто услышав предвестие бедствия, которое уже идёт по коридору, размахивая самоваром.
– Не вздумайте даже пытаться таким образом его привлечь, – строго предупредил он. – Потому сами не обрадуетесь.
С этими словами домовой развернулся и направился в сторону кухни. Спокойно, но с видом человека, который решил взять дело в свои руки.
– Поищем его там… – пробормотал он себе под нос, будто искал не белку, а подозреваемого по делу о незаконной кражe печенья в особо крупных объёмах.
– Да, поищем там… – эхом отозвался Никифор и, ворча себе под нос что‑то о «чайных провокациях», «безответственном руководстве» и «хрупкой экосистеме жилища», направился в другую сторону – туда, где начиналось крыло подсобных помещений. Похоже, каждый выбрал направление по чутью, и ни один не счёл нужным делиться им со мной.