Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 65

В его голосе звучало нечто почти уважительное – если не к самому домовому, то к возрасту того, что он символизировал. Память, корни, кирпичи, которые помнят ладони строителя.

– Я не допущу, чтобы меня ни во что не ставили, – оборвал я это проникновенное вступление. Голос мой прозвучал жёстче, чем хотелось, но за этим стояло больше усталости, чем гнева. – Может, я тут временно, пусть я регент, а не настоящий князь, но…

– Никто из нас так не считает, – глухо перебил Морозов, всё так же не поднимая глаз. – И никто не думает, что вы тут временно. Кроме вас самого.

Повисла тишина. Даже картошка на тарелке вдруг перестала быть просто едой, а стала чем‑то вроде свидетеля разговора. Я не ответил сразу. Потому что в этих словах не было упрёка. Только простая констатация. Как когда сообщают, что зима всё же наступила. Или что домовой, как бы ни ворчал, уже всё равно к тебе привык.

– Мы же с вами знаем, что если вдруг найдут настоящего наследника, мне придётся уйти, – тихо произнес я.

– Я знаю, что другого нет, – спокойно ответил Морозов и отвернулся к окну. А затем тихо добавил.– Мы искали. Я искал.

Я молчал. Не потому, что нечего было сказать, а потому что всё, что хотелось, казалось ненужным рядом с этой сухой, но безоговорочной фразой. Она прозвучала как щелчок фиксатора – спокойно, точно, окончательно.

И в этот момент из дверного проёма в столовую, будто снаряд на мягкой тяге, влетел аккуратный пучок укропа и зелёного лука, перевязанный суровой ниткой. Он шмякнулся рядом с картошкой, словно подчеркивая: разговор, конечно, важен, но обед по расписанию.

– Приятного аппетита, – донеслось из коридора почти ласково. Голос Никифора был на удивление нежным. Почти заботливым.

– Хорошо, хоть не кирпич соли, – пробормотал я, глядя на зелень со смесью благодарности и недоверия.

– Не давайте ему идей, – так же едва слышно отозвался Морозов.

Это разрядило атмосферу. И мы оба рассмеялись – негромко, но от души.

– К слову о поисках: куда вы ходили, когда в очередной раз решили тихо сбежать из особняка без охраны? – мирно поинтересовался Морозов, склонив голову набок и изобразив такую добродушную улыбку, что стало ясно: сейчас он будет разбирать меня на винтики. Но почти по‑доброму.

Я в который раз подумал, как всё‑таки повезло, что я не в его дружине. Потому что Морозов умел улыбаться так, словно зубов у него в два раза больше положенного, Как у хищника. Улыбка тянулась до ушей, а взгляд – прямо в печень. В самую мягкую её часть.

Я медленно отложил недоеденную картофелину, скрестил ладони перед собой на столе, как ученик перед строгим, но справедливым наставником. Для полноты картины не хватало только получить линейкой по пальцам.

– Митрич дал мне клубок, – тихо сообщил я, словно признавался в том, что списал домашнюю работу.

– Лопату мне в печень, – закатив глаза, пробормотал воевода. – Не говорите, что вы ходили к Ягине. В её настоящий дом.

– А есть другой? – спросил я невинно, глядя ему в лицо.

– Не уходите от темы, княже, – тут же парировал Владимир и посмотрел на меня так, что даже картошка на тарелке, кажется, поёжилась.

– Мне нужно было уточнить некоторые детали, – уклончиво сообщил я, делая вид, что интересовался исключительно административными вопросами, а не разговорами с женщиной, способной одним словом заварить чай – и распустить человека на нити.

– Вас могли самого разобрать на запчасти, – с тяжелым вздохом покачал головой Морозов. – Я ведь вам пояснял, кто она такая. Или вы не поняли?

Я задумчиво потер шею и протянул:

– Если честно, я так и не понял до конца, кто она такая.

Сказал я это не с жалобой, а с искренним недоумением. Тем самым, что возникает, когда смотришь на старую книгу без обложки: вроде знакомо, а вроде и нет.

– Но одно осознал, – добавил я после паузы. – Она мне не враг.

Морозов мрачно хмыкнул, как человек, который такое уже слышал.

– Но и не друг, – подытожил он с тяжестью приговора. – Не стоит верить ведьмам.

Сказано это было не с осуждением, а с усталой уверенностью человека, который однажды поверил и пожалел об этом.

– Не верьте ведьмам, – с нажимом повторил Морозов. – Особенно ведьмам из нечисти. Они как раз самые опасные.

Он говорил это с тем тоном, каким обычно делятся семейными предостережениями вроде: не ешь грибы, если не знаешь, кто их собрал.

– Говорят, когда‑то они были человечками, – продолжил он, с лёгким прищуром. – Но потом продали души. И стали… ведьмами.

Последнее слово он произнёс почти с благоговейным ужасом. Будто за ним должна была последовать гроза, раскат грома и три скрещённых метлы.

– Не думаю, что там был какой‑то договор купли‑продажи… – попытался я разрядить обстановку шуткой. – Вряд ли у них была при себе печать и бухгалтер.

– Суть одна, – отрезал Морозов, не оценив юмора. – Они опасны.

– Да тут везде опасность, – вздохнул я. – Куда ни глянь – или нечисть, или отчёт. Но мне надо было выяснить, есть ли хоть один шанс не потерять голову на этом посту.

Я сделал паузу, а потом, уже тише, добавил:

– И несмотря на ваши уверения, я всё же думаю, что Ягиня – не сущее зло.

Воевода взглянул на меня так, будто я только что предложил жить с волком в одной избе и делить с ним полотенце для лица и ног.

– А кто⁈ – ошеломлённо спросил он. – Добрая соседка с кореньями в шкафу и совой на подоконнике?

– Она та, кому не всё равно, что случится с этим местом, – спокойно сказал я, глядя на Морозова, как на человека, которому просто нужно чуть больше веры… ну, или чая покрепче.

Воевода прищурился, словно приглядывался ко мне заново. Потом оглянулся через плечо – быстро, но подозрительно, будто проверяя, не стоит ли сама Ягиня за занавеской.

– Мы с вами точно про одну Ягиню говорим? – тихо уточнил он. – Про ту, что вашего дядьку едва в печи не изжарила? Про ту, что деревню прокляла после покоса… на заливном заповедном лугу?

– Заповедном? – уточнил я, не без иронии.

– В тот год травы не росли, дождей почти не было… – начал было Морозов, но голос его всё ещё был полон возмущения.

– При всем уважении к истории – никто не помер? – на всякий случай вставил я.

– Никто не помер⁈ – вспыхнул воевода. – Деревня сгинула! Потому как все жители животами мучились, и, почитай, год жили в лекарне! А когда вернулись, домов уже не было. В землю вросли! Одни крыши наружу торчали, как грибки после дождя.

Он сделал драматическую паузу, будто вспоминал, сколько времени ушло, чтобы найти эти самые крыши.

– Вот такие, княже, у неё «не всё равно», – мрачно добавил он. – У неё, может, и совесть есть, только она…

Он сделал паузу, словно подбирая слово, а затем продолжил:

– Женщина с характером. И со своеобразным чувством юмора. Которое, боюсь, не всем по вкусу.

Я понимал, что к одному знаменателю мы с Морозовым не придём. Он хмурился, негромко вздыхал, при этом методично отщипывал укроп с веточки, закидывая его в рот.

Небо за окном уже наливалось розоватым. Косые солнечные лучи прорезали лужайку. Я вяло смотрел в окно и вдруг заметил странное движение.

Нечто… двигалось. Не просто медленно, а так, как будто каждое движение было взято из учебника по антигимнастике. Ноги волочились, руки висели, спина сутулилась, будто по ней прошёлся трактор.

В этом было что‑то… противоестественное. Даже для наших краёв.

– А упыри ходят при дневном свете? – спросил я почти буднично, как кто‑то мог бы поинтересоваться, работает ли в воскресенье местная булочная.

– Иногда, – так же спокойно ответил Морозов, не поднимая глаз от укропа. – Когда совсем одурели от голода. Или если относятся к высшей нечисти. Но на свету они неповоротливы и видят плохо.

Он прищурился, наконец оторвавшись от своего занятия, и подозрительно покосился на меня:

– А чего это вы интересуетесь?

– К задней калитке идёт упырь, – спокойно сообщил я, указывая в окно на фигуру, которая с завидным упорством пыталась двигаться вперёд.