Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 552

Я прислушался. Потом послышался короткий возмущенный писк.

– Мурзик, – одновременно сказали мы с Гаврилой.

Лесничий рассмеялся. Я сделал еще несколько глотков. Руки постепенно перестали дрожать. Дыхание наконец выровнялось. Даже тяжесть в ногах немного отступила. Гаврила смотрел куда‑то вдаль.

– Хороший день, – неожиданно сказал он.

Я повернул голову.

– В каком смысле?

Парень пожал плечами.

– Не знаю. Просто хороший, – он чуть улыбнулся. – Плохого ничего не произошло. Погода отличная. Иволгин идет на поправку. Почти не рычит.

Я невольно усмехнулся.

– А до этого часто так делал?

Гаврила почему‑то слегка смутился.

– Бывает.

– На вас?

– Не только.

Он почесал затылок.

– У него это словно само выходит. Даже не со зла. Просто привык приказывать. Решать всякие важные вопросы. Чтобы его слушались. А теперь приходится лежать.

Гаврила посмотрел в сторону дома.

– И быть под присмотром кого‑то более…

Он замолчал, подбирая слово. Я уже догадался, о ком идет речь.

– Более кого?

– Человечного.

Я рассмеялся. Гаврила кивнул.

– Думаю, ему тяжелее не от раны. А от того, что за него теперь кто‑то решает что делать, что есть и как много спать. Подозреваю, что ему никогда не доставалось такой заботы.

Я задумался. Это действительно было похоже на Иволгина. Он привык быть хозяином леса. Самым сильным в своей части мира. Тем, кто приказывает, решает и отвечает.

А теперь Марина поправляла ему плед, заставляла пить отвары, меняла повязки и совершенно не интересовалась его положением среди Старшего народа, если считала, что ему пора отдыхать.

– Ваша правда, мастер Дроздов, – пробормотал я.

Аргумент под моей ладонью тихо фыркнул. Тело болело, руки еще оставались тяжелыми, впереди маячила завтрашняя тренировка, от одной мысли о которой хотелось лечь на землю.

Но рядом сидел Гаврила. Собака положила голову мне на колено. Дружинники убирали площадку.

Где‑то в доме Никифор ругал Мурзика, а сам наверняка уже думал, чем накормить его позже, чтобы не нарушить план лечения. Гаврила рассказывал какую‑то совершенно незначительную историю про сломанный забор на дальней стороне поместья.

Кажется, туда повадился ходить какой‑то зверь. Или Дроздов только подозревал зверя. Я слушал вполуха. Не потому, что рассказ был неинтересным. Просто вдруг поймал себя на ощущении, которое раньше почти не замечал.

Мне стало легко на душе. Я допил отвар. Поставил кружку рядом. Потом осторожно поднялся. Ноги на этот раз действительно не дрожали, хотя тело сразу напомнило, что завтра расплата все равно наступит.

Гаврила тоже встал. Аргумент недовольно посмотрел на нас, будто мы испортили хороший момент, но затем поднялся следом.

– Пойдемте, – сказал я.

Мы направились к дому. Дорожка от площадки шла вдоль сада. Слева тянулись старые яблони, справа виднелись хозяйственные постройки. У самого крыльца я вдруг остановился. Не потому, что что‑то услышал. Просто краем глаза заметил движение.

Там, в дальней части сада, где узкая дорожка уходила к старому колодцу, между кустами мелькнуло что‑то рыжее. Я резко повернул голову. Только шиповник, высокая трава, тень от ветвей. На секунду мне показалось, что вижу кончик рыжего хвоста, исчезающий за кустом.

Но настолько быстро, что я не мог сказать наверняка, было ли это на самом деле.

– Николай Арсентьевич?

Я обернулся. Гаврила уже стоял на крыльце возле открытой двери.

– Вы идете? – беспечно уточнил он.

Я снова посмотрел в сторону сада. Трава едва заметно колыхалась от ветра. Никакого зверя.

– Да.

Я поднялся по ступеням. У самой двери снова остановился и оглянулся. Колодца отсюда почти не было видно. Только крыша над ним темнела между кустами.

Все оставалось тихо. После такой тренировки с Морозовым мне вполне могло начать мерещиться и не такое. Очень хотелось списать увиденное именно на усталость. Поэтому я вошел в дом.

Только уже в коридоре вдруг поймал себя на том, что думаю совсем не о тренировке. А о нескольких рыжих волосках, которые вчера снял с ветвей шиповника возле старого колодца.

Глава 23

У колодца

Я остановился возле окна. Отсюда дальняя часть сада почти не просматривалась. Между домом и колодцем стояли яблони, густой шиповник и несколько старых раскидистых кустов сирени. Сейчас всё это сливалось в сплошную зелёную массу, и только крыша над колодцем едва виднелась между ветвями.

Я ещё несколько секунд смотрел туда, сам не очень понимая зачем. После тренировки, тело требовало ванной с горячей водой и отдыха. Хотелось просто лечь в кровать и лежать без движения. Несколько дней.

– Нет, – тихо сказал я сам себе. – Сначала нужно умыться. Остальное вполне может подождать.

Из глубины дома снова донёсся голос Никифора.

– А ну не трогай!

Следом послышался быстрый шорох, потом короткий возмущённый писк.

Я невольно улыбнулся. Судя по всему, лечение от внезапно проснувшегося пищевого азарта пока шло с переменным успехом. Нет, справедливости ради, Иволгин уверял, что всё поправимо. Более того, говорил об этом с таким спокойствием, будто каждый второй день лечил белок от последствий общения с Древними. Но Никифор, кажется, теперь верил лешему значительно меньше. Особенно после того, как за последние сутки Мурзик успел украсть сыр, хлеб, половину колбасы и теперь, видимо, предпринял очередную попытку пополнить запасы.

Прошёл дальше и свернул к лестнице, собираясь сначала привести себя в порядок, но возле кладовой снова услышал шум и негромкие ругательства Никифора.

Наверное, стоило пройти мимо, но любопытство, как обычно, оказалось сильнее здравого смысла. И я осторожно приоткрыл дверь.

Никифор стоял посреди помещения, уперев руки в бока и грозно осматривая свою вотчину. На полу перед ним лежал перевёрнутый деревянный ящик. Несколько яблок выпали и раскатились по полу. Одно лежало совсем рядом с ногой домового. А на верхней полке сидел Мурзик. Белка держала в лапах сушёную грушу и выглядела совершенно счастливой.

На морде всё ещё была маленькая кожаная петля, которую Иволгин придумал в качестве временной меры. Она не мешала дышать и даже открывать рот, но не позволяла утащить что‑нибудь крупное. Как выяснилось, маленькое вполне проходило.

– Я же убрал всё наверх! И замок поставил! – возмущённо заявил Никифор, но бельчонок спокойно грыз грушу, ломая ее на крошки и не обращая на возмущения домового абсолютно никакого внимания.

– Как ты туда залез⁈ – продолжил допытываться Никифор, но Мурзик не спешил отвечать на его вопросы. Он на мгновение застыл, взглянул на стоявшего внизу домового, и я почти готов был поклясться, что в чёрных бусинах глаз мелькнуло откровенное превосходство.

– Возможно, по полкам, – предположил я, прислонившись к дверному косяку.

Никифор резко обернулся.

– А вы чего подкрадываетесь? – грозно насупив брови, уточнил он. – Все сегодня подкрадываются. Вот этот особенно.

С этими словами, домовой ткнул пальцем в сторону белки. Мурзик посмотрел на нас и демонстративно откусил ещё кусочек.

Никифор побагровел:

– Видали? – повернувшись ко мне, произнес он. – Ни стыда, ни совести. Он просто издевается над стариком.

Я пожал плечами:

– Вряд ли он сможет набрать вес от сушеных фруктов.

Домовой повернулся ко мне.

– Не защищайте преступника, Николай Арсентьевич, – предостерег он и я поднял руки.

– Даже не пытался.

– Вот и хорошо, – пробормотал Никифор и снова посмотрел на Мурзика. – А ты слезай давай!

Мурзик с опаской прижал грушу к груди и отполз от края полки.

– Лучше добром слезай, я же тебя всё равно достану.

Я усмехнулся.

– Вам помочь?

– Сам разберусь, – буркнул Никифор и схватил небольшую табуретку.

Я посмотрел сначала на него, потом на полку.