Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 551
– Хотите честно? – великодушно спросил он.
На это я сдержанно кивнул.
– Я думал, сдадитесь раньше.
Я посмотрел на него.
– Очень вдохновляет.
– Я серьезно. Например, на упражнении с потоком и движением.
По телу пробежала дрожь от воспоминания. Это упражнение успело занять достойное место среди самых неприятных воспоминаний сегодняшнего утра.
По сути, ничего особенно сложного от меня не требовалось: поддерживать перед собой воздушный щит и одновременно медленно идти вперед между подвешенными на веревках мешочками с песком, не позволяя им коснуться тела.
Звучало действительно просто. Первые три шага я даже успел подумать, что воевода наконец решил проявить человечность. На четвертом мешок ударил меня по плечу. На пятом второй задел бок.
После этого Морозов, словно решив, что упражнение проходит подозрительно спокойно, велел дружинникам раскачивать их сильнее.
– Быстрее, – весело приказал он.
Я тогда посмотрел на него с некоторой надеждой, что ослышался. Не ослышался. Мешки пошли навстречу один за другим.
Щит пришлось удерживать уже не перед собой, а постоянно смещать, угадывая направление удара. Одновременно следовало идти вперед, не останавливаться и не терять поток.
После нескольких минут воспоминания становились отрывочными. Помнил песок. Помнил чей‑то смешок со стороны дружинников.
Помнил голос Морозова:
– Не плечом, княже… Пожалейте себя… Пропустите хоть один мешок мимо…
И собственную мысль о том, что плечо в тот момент казалось значительно надежнее силы.
– Я тоже думал, что сдамся, – признался я наконец.
Зачерпнул еще немного воды и плеснул на лицо. Потом покосился на мишени, которые уже начали убирать дружинники. Земля возле одной из стоек была подозрительно выворочена. Последний удар воздухом вышел значительно сильнее, чем я рассчитывал.
Тогда поток вдруг словно подхватил сам себя, рванул вперед и ударил в мишень так, что та накренилась вместе со стойкой. Я еще несколько секунд смотрел в ту сторону.
– Ее придется менять?
Морозов проследил за моим взглядом.
– Саму мишень – нет. А вот стойку – да.
Я вздохнул.
– Простите. За испорченное имущество.
– Не переживайте. Оно для того здесь и стоит. Да и платить за него все равно из казны.
Воевода посмотрел на вывороченную землю и неожиданно усмехнулся.
– К тому же оно того стоило. Сегодня у вас был большой прогресс.
Я повернулся к нему.
– В чем же?
Морозов немного помедлил.
– Хотя бы начали чувствовать расход силы.
Он кивнул на мои ладони. Я посмотрел вниз. Пальцы действительно едва заметно подрагивали.
– Раньше вы ее просто выливали, – продолжил Владимир Васильевич. – Сколько есть – столько и отдавали. А потом удивлялись, отчего вас внезапно шатает.
– Я думал, так и должно быть.
– Вот потому и тренируемся.
Он постучал пальцем по моему запястью.
– Сегодня вы впервые начали понимать момент, когда запас заканчивается. Не тогда, когда уже пусто, а раньше. Увидели свой предел. Там, где дальше будет выгорание. И тем самым позволил себе расширить свой предел.
Я медленно сжал пальцы. И действительно, раньше усталость после использования силы приходила резко. Словно кто‑то внезапно гасил свет. Еще секунду назад я мог дышать, двигаться, держать поток, а потом разом наступала пустота.
Теперь ощущение было другим. Глубоко внутри словно оставался резерв. Небольшой, тяжелый, очень соблазнительный. До него можно было дотянуться. Я почему‑то это знал.
Если бы очень захотел, смог бы еще раз поднять поток. Еще раз ударить. Еще раз удержать щит. Но одновременно с этим появилась совершенно ясная уверенность: делать этого сейчас не стоит.
– Странное чувство, – признался я. – Будто сила еще есть. Но брать ее нельзя.
Морозов кивнул.
– Вот.
В его голосе прозвучало настоящее удовлетворение.
– Именно это вам и нужно было почувствовать.
– И если все‑таки взять еще силы?
Воевода посмотрел на меня со странной теплотой во взгляде. Потом усмехнулся.
– Один раз, возможно, ничего не случится. Второй тоже, может быть, обойдется. А потом однажды не обойдется.
Он говорил совершенно спокойно, но что‑то в его тоне показалось напряженным.
– Тело всегда оставляет себе что‑то на крайний случай. Не стоит каждый раз отнимать у него последнее. Это плохая привычка.
Я немного подумал и вынужден был согласится.
– Звучит разумно.
– Запомните это чувство.
– Постараюсь, – кивнул я.
– Не постарайтесь. Запомните, – с нажимом потребовал воевода. – Однажды это может спасти вам жизнь. И да, – Морозов внезапно смягчился, – Сегодня вы хорошо держались. Не сложно выстоять бой. А вот тренировку, где не надо спасать себе жизнь пережить всегда тяжелее.
Я вздохнул.
– Ваша похвала дорогого стоит.
– Потому что редко выдаю.
Морозов поднялся. Причем сделал это легко. Я смотрел на него снизу вверх и снова почувствовал несправедливость мироустройства.
– Завтра продолжим, – бодро произнес он.
Я застонал. Владимир Васильевич даже не обернулся.
– И начнем вовремя, – заявил он.
– Я сегодня пришел вовремя.
– После сырников, – напомнил воевода.
– Они уже переварились, – вяло возмутился я.
– Прекрасно. Значит, польза от занятия была двойная.
Он направился в сторону казарм. Я смотрел ему вслед несколько секунд.
Потом тихо пробормотал:
– Хороший человек.
Рядом послышался смешок. Я повернул голову. Гаврила стоял чуть поодаль возле разобранной стойки и явно до последнего надеялся остаться незамеченным. Поняв, что его заметили, лесничий немного смутился.
– Давно вы там? – уточнил я.
– Минут двадцать.
Гаврила окончательно перестал делать вид, что просто проходил мимо, и подошел ко мне. В руке у него была кружка.
– Никифор передал.
Я взял посуду. Внутри плескался темный отвар, пахнущий лесными травами, медом и чем‑то еще знакомым, чего я сразу не смог определить.
– Домовой сказал, что поможет восстановиться.
– А сам почему не принес?
Гаврила улыбнулся.
– Он занят.
– Чем?
– Мурзиком.
Я сразу понял.
– Намордник не помог?
– Помог. Но лапы у белки свободны. И теперь домовой прячет еду по замок.
Я прикрыл глаза.
– Никифор нашел под лестницей сполмешка орехов, несколько кусков хлеба и немного сушеной груши.
– Он запасливый.
– Домовой выразился иначе.
– Представляю.
Я сделал глоток.
Отвар оказался теплым, сладковатым и неожиданно вкусным. Сначала во рту почувствовалась мята, потом что‑то терпкое, хвойное, а следом медовая сладость.
Почти сразу внутри разлилось приятное тепло.
– Хорошо.
– Никифор знает, что дает.
– В этом я никогда не сомневался. Вы помогаете ему с мышами?
– Пытаюсь, – улыбнулся парень. – Но если уж откровенно, то стоит завести кота. Вот только такого, чтобы дружил с белками.
– Достаточно, чтобы он не гонял только одну, – ухмыльнулся я. – Или она его. Тут уж как пойдет.
Гаврила сел на край соседней скамьи.
В тени возле забора лежал Аргумент. До этого момента пес почти не обращал на нас внимания, но стоило Гавриле устроиться рядом, как он поднял голову, лениво встал и подошел.
Уткнулся носом мне в колено. Я погладил его между ушами. Аргумент тяжело и выразительно вздохнул.
– Вот, – пробормотал я. – Только живность мне и сочувствует.
Гаврила улыбнулся.
– Может, ему тоже Морозов не нравится?
– Ему нравится.
– Тогда сочувствует из вежливости.
Аргумент снова вздохнул и положил голову мне на колено. Я продолжил гладить его.
Дружинники тем временем уже унесли стойки, собрали мешки, убрали оружие. Один из молодых парней подметал доски возле навеса. Другой проверял веревки на мишенях.
Из дома донесся голос Никифора. Слов было не разобрать, но интонация явно предназначалась тому, кто снова нарушил установленный порядок.