Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 520
Я посмотрел на него.
– Это дом его матери.
– Именно, – кивнул воевода. – Только дом большой. Вещь спрятана за шкафом, в тайнике, о котором посторонний не догадался бы. Платонов вошел, поднялся сюда и сразу направился в эту комнату. Не искал по всему дому, не переворачивал мебель, не вскрывал половицы. Значит, либо он знал о тайнике с детства, либо кто‑то ему рассказал.
Илья по‑прежнему стоял у окна.
– Леля могла сказать сыну, – неуверенно произнес он.
– Могла, – согласился Морозов. – Тогда почему он не забрал знак раньше?
Водяной не ответил. Я тоже задумался.
Платонов прожил в этом доме детство. Потом исчез. Если он действительно знал о семейной реликвии и понимал ее значение, трудно было объяснить, почему вещь столько лет оставалась лежать в стене. Можно было вернуться за ней гораздо раньше, не привлекая внимания и не дожидаясь, пока Северск обзаведется новым князем, дружиной, лесничим и целой толпой любопытных существ, которые отчего‑то считали своим долгом вмешиваться в мои дела.
– Может быть, раньше она ему была не нужна, – предположил я.
Илья повернул голову.
– Вот это похоже на правду.
– Почему?
Водяной немного помолчал, прежде чем ответить.
– Потому что знак права имеет смысл только тогда, когда собираешься этим правом воспользоваться. Просто таскать такую вещь с собой незачем. Это не оберег и не оружие. В драке она не поможет. От пули не защитит. Денег за нее тоже много не выручишь, если только найдется совсем уж безголовый коллекционер, готовый купить себе неприятности вместе с красивой старой вещицей.
– Вы сказали: «красивая старая вещица». Значит, видели ее.
В комнате снова стало тихо. Морозов медленно повернул голову к водяному. До меня дошло, что он сам не заметил своей оговорки. Владимир Васильевич коротко хмыкнул.
– Попался.
– Никуда я не попадался, – раздраженно отозвался Илья.
– Конечно.
– Видел я ее, – нехотя признал водяной. – Давно. Очень давно. И что с того?
– А пять минут назад вы не знали, что лежало в тайнике.
– Я и сейчас не знаю.
Морозов выразительно посмотрел на пустую нишу.
– Но догадываетесь.
Илья поморщился и отвернулся. И мне вдруг показалось, что он не просто не хочет говорить. Ему было неприятно находиться в этой комнате. Не страшно и не тревожно. Скорее тяжело. Слишком многое здесь напоминало о людях, которых давно не было рядом. Даже когда он рассказывал о маленьком Платонове и утонувшей лодке, в его голосе звучало тепло, которое невозможно сыграть.
Я не стал давить. Вместо этого подошел к подоконнику и осторожно взял в руки одну из деревянных лодок. Лак на ней давно потускнел, один край паруса отклеился, но модель все равно была сделана старательно.
– Каким был знак? – спросил я.
Илья тяжело вздохнул.
– Небольшим.
– Уже легче.
– Не ерничайте, мастер‑князь.
– Даже не думал.
Водяной бросил на меня недоверчивый взгляд.
– Камень речной, – наконец произнес он. – Темный, почти черный. Гладкий, овальный, размером примерно с ладонь. В середине проходила светлая жила, похожая на волну. По краю шли старые знаки рода.
Я поставил лодку обратно.
– И все?
Видимо, в моем голосе прозвучало разочарование. Потому что водяной насупился:
– А чего вы ожидали? – удивленно уточнил он. – Золотую корону с самоцветами?
– После всего, что происходит в Северске, я стараюсь ничего не ожидать, – поспешно произнес я.
– Правильно делаете, – одобрил Илья. – Дольше проживете.
Морозов не улыбнулся.
– Если знак настолько важен, почему его оставили здесь?
Водяной провел ладонью по лицу.
– Потому что после смерти Лели заявлять право было некому. Род Беловодья практически прекратился. Те, кто остался, разошлись. Часть ушла на восток, часть растворилась среди других речных родов. А Платонов исчез.
– Вы сказали утром, что считали его погибшим, – напомнил я.
– Считал.
– Значит, знак должен был перейти кому‑нибудь другому.
– Нет.
Ответ прозвучал неожиданно резко. Я посмотрел на водяного внимательнее.
– Почему?
Илья несколько секунд молчал, потом прошелся по комнате и остановился возле стола маленького Платонова. Провел пальцем по краю столешницы, оставив в пыли длинную полосу.
– Потому что такие вещи не передают, как серебряную ложку или дом, – тихо произнес он. – Пока существует наследник, знак принадлежит ему. Даже если наследник ушел. Даже если его никто не видел десятки лет. Пока нет уверенности в его смерти, другой не может просто взять вещь и объявить себя хозяином.
– Но земли поделили.
– Земли остались без хозяина, – поправил Илья. – За водой кто‑то должен следить. Реки не станут ждать, пока старший народ разберется со своими родословными. Поэтому круг разделили между соседями. Временно.
Я невольно усмехнулся.
– Временно на несколько десятилетий.
– Для вас долго. Для нас не очень.
С этим спорить было трудно. Морозов прошелся по комнате и остановился у двери.
– Допустим, Платонов действительно забрал знак. Что ему теперь потребуется, чтобы заявить свои права?
Илья задумался.
– Свидетели. Старшие речных родов. Те, кто сейчас держит земли Беловодья. И место, где можно предъявить знак.
– И они обязаны подчиниться?
– Нет, – покачал головой водяной. – Я же сказал, вещь сама по себе ничего не решает. Она дает право потребовать разбирательства. А вот после начнется самое интересное.
Мне совсем не понравилось, с каким выражением он произнес последние слова.
– Насколько интересное?
– Настолько, что я бы предпочел в это не ввязываться.
– Очень полезный совет, – заметил я. – Особенно после того, как вы сообщили, что это теперь мое дело.
– Вы князь.
– Иногда я об этом жалею.
– Поздно, Николай Арсентьевич.
Морозов тихо фыркнул.
Я уже собирался спросить, кто именно должен проводить подобное разбирательство, когда снизу послышался какой‑то шум.
Сначала мне показалось, что хлопнула входная дверь. Потом раздались тяжелые шаги. Морозов мгновенно перестал улыбаться. Он поднял руку, призывая нас молчать, и прислушался. По лестнице никто не поднимался. Несколько секунд ничего не происходило, а затем снизу донесся голос.
– Николай Арсеньевич! Вы тут?
Я узнал его не сразу.
– Гаврила?
– Я!
Напряжение немного отпустило. Морозов выругался себе под нос и первым направился к лестнице. Мы спустились вниз.
Гаврила действительно стоял посреди гостиной. Судя по грязи на сапогах, добирался он сюда не по дороге. Волосы растрепались, на рукаве виднелась свежая зеленая полоса, словно парень продирался через кусты, не особенно заботясь об одежде.
Увидев нас, он заметно выдохнул.
– Нашел вас.
– Как видите, – отозвался Морозов. – Что случилось?
Дроздов посмотрел сначала на воеводу, потом на меня.
– Зубов просил вас найти.
– А телефон на что? – нахмурился я.
– Он у вас не отвечает, – развел руками парень.
Я даже не стал проверять аппарат, так как догадывался, что связи тут нет. Затем насторожился и уточнил:
– С пленными что‑нибудь?
– Нет. С ними все тихо. Сидят. Вот только…
– Что?
Гаврила сглотнул.
– Платонова нашли.
Я почувствовал, как внутри все неприятно сжалось. Морозов медленно выпрямился.
– Он сам пришел в отделение.
Мне показалось, что я ослышался.
– Сам?
– Так передали, – кивнул Гаврила. – Пришел, назвался и сказал, что желает сдаться властям. Оружия при нем не было. Сопротивления не оказал. Его уже закрыли в специальном отделении.
Мы с Морозовым переглянулись.
После недавней засады, поднятой реки, кукловодов и попытки убить нас новость выглядела настолько нелепо, что я не сразу понял, как к ней относиться.
– А знак? – спросил я.
Гаврила растерялся.
– Какой знак?
– Неважно.
Я снова посмотрел наверх, туда, где за отодвинутым шкафом осталась открытая пустая ниша.