Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 483

Никифор заморгал так часто, что стало понятно – такие слова застали его врасплох.

Он даже растерялся.

– Да бросьте вы… – смущенно пробормотал домовой и поспешно отвел взгляд.

Кончики его ушей предательски покраснели.

Он принялся зачем‑то поправлять полотенце, висевшее на плече, потом пригладил седую бороду, словно искал себе хоть какое‑нибудь занятие, лишь бы скрыть смущение.

– Какой уж у вас скверный характер… – наконец буркнул он, старательно изображая недовольство. – Это вы еще с Мурзиком всерьез не спорили. Вот уж у кого нрав так нрав. Ежели с утра не в духе проснется, так весь дом ходит на цыпочках. И ведь попробуй ему слово поперек скажи. Сразу хвост распушит, глаза прищурит и глядит так, будто это ты во всех его бедах виноват.

– С Мурзиком завсегда непросто. И только у тебя получается с ним сладить, – кивнул воевода, пряча в уголках губ улыбку. – Он ведь не домашнее животное. В душе он дикий зверь.

– Мне с ним тоже непросто. Давеча я ему того самого заморского чая не в ту миску налил, – сокрушенно поделился домовой. – Он осерчал и полдня со мной не разговаривал. Ходил молча и даже не стрекотал как обычно. Молча ел то, что я ему предлагал. Не просил печенек. И ведь пришлось извиняться перед этой несносной белкой. А то вечером демонстративно улегся на мою подушку и смотрел так укоризненно, что у меня сердце заныло.

В комнате неожиданно стало легче дышать. Будто вместе с этой нехитрой шуткой ушло то тяжелое напряжение, которое все это время незримо висело между нами.

Я посмотрел сначала на Никифора, потом на Морозова и вдруг поймал себя на простой мысли: иногда человеку достаточно одного разговора, чтобы перестать чувствовать себя одиноким.

Наверное, именно поэтому старые друзья так редко говорят друг другу о самом важном.

– Твоя правда, – медленно кивнул Морозов и тяжело вздохнул.

Казалось, разговор с Никифором отнял у него не меньше сил, чем недавняя схватка в лесу. Воевода устало провел ладонью по лицу, а потом бросил короткий взгляд наверх, туда, где в одной из комнат отдыхал молодой леший.

– Позаботься о нашем госте, – тихо попросил он. – А мы с князем поедем к Митричу. Старик, небось, уже заждался.

Никифор лишь добродушно фыркнул и махнул рукой:

– Для него время совсем иначе течет. Он и через три часа скажет, что вы быстро управились.

С этими словами старик вдруг сунул руку куда‑то за спину, и я даже не успел понять, откуда у него в ладони появился небольшой сверток, аккуратно завернутый в плотную серую бумагу и перевязанный тонкой бечевкой.

Домовой бережно вложил его в здоровую руку Морозова.

– Передайте это Дубову, – попросил он с таким видом, будто речь шла о чем‑то совершенно обыденном. – Он порадуется.

Воевода удивленно посмотрел сначала на сверток, потом на Никифора.

– Что там?

– Не велика тайна, – хитро улыбнулся домовой. – Тот самый пирог, который ему по вкусу пришелся. Завернул ему несколько хороших кусков. Митрич виду не подаст, но будет доволен.

– Хорошо, – коротко ответил Морозов и осторожно убрал сверток под мышку, словно тот был чем‑то куда более ценным, чем обычная домашняя выпечка.

Потом воевода повернулся ко мне.

– Готовы, княже?

Я невольно посмотрел на дверь. Перевел взгляд на лестницу. После такого вечера меньше всего хотелось снова выходить в ночной лес. Дом казался удивительно теплым и спокойным. Здесь пахло свежим хлебом, травяным чаем и лекарствами. Где‑то наверху спал Иволгин. На кухне наверняка проверял запасы Мурзик. За окном привычно шумели старые деревья. И на какое‑то короткое мгновение мне захотелось просто остаться дома.

Я тяжело вздохнул и честно ответил:

– Нет.

Воевода вопросительно приподнял бровь.

Я невольно усмехнулся.

– Но ехать все равно надо. Чем раньше отправимся, тем быстрее вернемся.

Морозов молча кивнул.

Он первым направился к выходу, а я еще раз обвел взглядом гостиную. Почему‑то именно сейчас она показалась особенно уютной.

– Придется ужинать поздно, – проворчал Никифор. – А это дамам вредно, между прочим. Они потом плохо почивают и поутру встают недовольными.

– Так подай им ужин пораньше, – предложил воевода.

– Не дело это, – возразил старик. – За стол все должны садиться одновременно. Так положено.

– Кем положено? – уточнил я.

– Мной, – отрезал домовой и с вызовом взглянул на меня. Пришлось кивнуть, молча соглашаясь.

Никифор проводил нас до самого порога, распахнул дверь и добавил с явной заботой:

– Вы только вертайтесь поскорее. Я утку с медом на ужин подам. А еще картошечки молодой пожарю. С укропом и сметаной она выходит особенно вкусной.

Я и сам не заметил, как улыбнулся. Почему‑то именно это обещание согрело сильнее любых слов поддержки. Когда‑то, кажется уже в другой жизни, домовой унес со стола утку, воспитывая меня и воеводу. А теперь сам решил нас побаловать этим блюдом. Значит, окончательно признал. И хотя желудок уже давно сводило от голода. Но есть перед дорогой казалось неправильным. Н сытый желудок допросы не ведут. Наверное.

Воевода тоже заметно приободрился. Он тихо хмыкнул, поправил куртку на здоровом плече и кивнул домовому.

– Постараемся не заставлять тебя долго ждать.

– Не постарайтесь, а сделайте, – строго поправил его Никифор. – У меня режим. А я по вашей милости спать ложусь за полночь. Я слишком стар для такого.

Мы с Морозовым переглянулись, понимая, что домовой наговаривает на себя. Но раскрывать его никто не решился. Вместо этого мы одновременно шагнули на веранду.

Ночной воздух приятно холодил лицо, прогоняя остатки духоты, царившей в доме после долгих разговоров. Где‑то в стороне тихо шелестели деревья, а над крышей неторопливо проплывали редкие облака, время от времени открывая бледный диск луны.

Морозов первым спустился по ступеням.

Он долго молчал, потом неожиданно заговорил, даже не оборачиваясь:

– Мне и впрямь пора перестать видеть в нечисти вероятных врагов, – не оборачиваясь, начал воевода после паузы.

Я ничего не ответил, ожидая продолжения. Воевода будто разговаривал сейчас не столько со мной, сколько с самим собой.

– Я вроде начал здесь новую жизнь, – продолжил он после недолгой паузы. – Думал, что оставил многое позади. Только вот старые привычки, оказывается, уходить не хотят. Цепляются крепче любой раны.

Я медленно кивнул.

– Они мешают вам жить.

Морозов невесело усмехнулся.

– Еще как мешают.

Он неторопливо сошел с последней ступени и остановился посреди двора, глядя куда‑то в сторону темного леса.

– Только избавиться от них не так просто, княже. Очень сложно перестроить человека, который много лет жил совсем по другим законам. Я слишком долго бился с теми, кого совершенно искренне считал воплощением зла. Не день. Не год. Целую жизнь. Когда столько времени привыкаешь ждать удара от каждого, кто хоть немного отличается от тебя, потом очень трудно однажды взять и поверить, что перед тобой может стоять не враг.

Он задумчиво покачал головой.

– А потом…

Воевода машинально махнул рукой, но движение вышло слишком резким.

Он сразу же болезненно скривился и негромко втянул воздух сквозь зубы. Ладонь сама собой легла на перевязанное плечо, словно пытаясь унять боль.

Несколько секунд Морозов молчал. Потом устало усмехнулся.

– А потом оказывается, что тот, кого ты опасался, закрывает тебя собой. И вся твоя старая картина мира начинает трещать по швам.

– Быть может, захватим с собой дружинников? – предложил я, когда мы уже почти подошли к машине.

После всего случившегося мысль вновь отправляться в лес вдвоем казалась не самой разумной. Я невольно оглянулся на темную стену сосен, за которой совсем недавно едва не остались наши жизни. Ночь словно сделалась еще гуще. Даже ветер почти стих, будто и сам прислушивался к тому, что происходит в чаще.

– Возьмем с собой Ладу, – после короткой паузы ответил Морозов.