Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 482

Совсем не стоит.

И дело было даже не в Никифоре. Домовой совершенно точно не собирался ссориться с Морозовым. Я слишком хорошо успел узнать старика, чтобы понимать это.

Дело было в самом Владимире Васильевиче. Его недоверие к некоторым представителям старшего народа давно перестало быть простой осторожностью. Оно превратилось в тяжелую привычку, через которую он смотрел на окружающий мир. И больше всего от этого страдали вовсе не те, кого он опасался.

Страдал он сам.

Наверное, именно поэтому сейчас ему и нужно было самому ответить на вопрос Никифора.

Я молча наблюдал за тем, как воевода тяжело вздохнул, медленно поднял глаза на домового.

– Да всё с ним так, – отозвался воевода.

Он попытался произнести это уверенно, но голос показался нервным.

– Тогда о чем речь? – спокойно спросил Никифор, медленно подходя ближе.

Он не повышал голос и не выглядел сердитым. Наоборот, домовой говорил удивительно ровно, почти ласково. Но почему‑то именно эта спокойная интонация заставляла прислушиваться куда сильнее любого крика.

Под его шагами тихо заскрипели половицы. И вдруг мне показалось, что старые доски стонут вовсе не потому, что по ним идет невысокий пожилой человек. Дом отзывался на каждый его шаг. Едва заметно дрогнули стены, тихо звякнула посуда в буфете, а где‑то наверху жалобно скрипнула потолочная балка.

Дом жил. И сейчас он узнавал своего хозяина.

Я украдкой посмотрел на Морозова. Воевода тоже это почувствовал.

Он едва заметно поежился, словно в комнате вдруг стало холоднее. Потом машинально расправил плечи, но привычной уверенности в его осанке уже не было. Ему явно сделалось не по себе, и дело было вовсе не в силе домового. Скорее в том, что он понял – этот разговор уже не удастся обратить в шутку.

Никифор остановился всего в нескольких шагах от него. Несколько секунд он молча смотрел на мужчину, а потом тяжело вздохнул и негромко произнес:

– Я знаю, кто вы, Владимир Васильевич.

Домовой покачал головой и продолжил:

– Всегда знал. С того самого дня, как вы переступили порог нашего дома. Нет, даже раньше. С того вечера, как вы вышли из леса.

Морозов дернулся, словно от удара тока. Домовой не заметил этого и проговорил с печалью:

– До сих пор помню, как вы брели через двор. И глаза у вас были как у человека, который уже перестал надеяться. Но всё еще продолжает идти просто потому, что остановиться нельзя. Вы всегда были упрямы, Владимир Васильевич.

Никифор ненадолго замолчал, очевидно вспоминая тот вечер.

– Вы тогда едва добрались до нашего крыльца, – тихо продолжил он. – Старый князь встретил вас первым. Только взглянул на вас и сразу велел приготовить комнату.

Морозов кивнул, соглашаясь со всем сказанным.

– Старый князь тоже умел видеть. Он сразу понял, кто стоит перед ним. Да вы и не прятали свою суть, ведьмак.

Голос домового стал глуше, но каждое слово звучало отчетливо:

– По северским законам князь мог погнать вас прочь. Но морозы тогда стояли лютые. В лесу хозяйничали дикие перевертыши. В такую ночь выпустить человека обратно в лес означало подписать ему смертный приговор.

Никифор перевел взгляд на носки свои туфель.

– Поэтому князь просто открыл дверь и сказал: «Заходи». Потому что иначе поступить не мог.

Воевода долго молчал, не поднимая глаз. Потом тяжело выдохнул и едва слышно произнес:

– Всё так…

В этих словах было слишком много памяти, слишком много благодарности и слишком много боли, чтобы хоть кто‑то решился нарушить повисшую в комнате тишину.

Никифор немного помолчал. Он не торопился продолжать разговор, словно давал Владимиру Васильевичу время еще раз прожить то далекое воспоминание.

Потом домовой неторопливо подошел к окну, привычным движением поправил занавеску и лишь после этого вновь заговорил.

– Никто из нас не рождается сразу мудрым, – произнес он спокойно. – И люди, и старший народ одинаково ошибаются. Только люди обычно думают, что их ошибки самые страшные, а остальные – нет. На самом же деле все мы порой делаем глупости. Иногда от молодости. Иногда от страха. Иногда потому, что больно. А случается и так, что сердце вперед головы бежит.

Он обернулся к Морозову и мягко улыбнулся.

– Судьба потому и дает каждому право исправиться. Потому и существует второй шанс. Не для того, чтобы человек или леший снова наступил на те же самые грабли, а чтобы сумел стать лучше, чем был вчера.

Воевода молчал. Я видел, что он внимательно слушает каждое слово, хотя по привычке продолжал хмуриться. Никифор неспешно прошелся по комнате, сцепив руки за спиной.

– Вы ведь Иволгина почти не знаете, – продолжил он. – А я видел, как он сердится. Видел, как огрызается. Видел, как упрямится, будто молодой бычок. Только ведь это еще не делает его плохим.

Домовой тихо усмехнулся.

– Он для своего народа совсем мальчишка. Молодой. Горячий. Оттого и язык вперед головы работает. Думает быстро, говорит еще быстрее, а потом сам же сидит и переживает, что наговорил лишнего. Не умеет пока скрывать то, что у него на сердце творится.

Он покачал головой и тяжело вздохнул.

– Молодость вообще редко бывает тихой. Молодым кажется, будто весь мир обязан их понять. А когда не понимает, они начинают сердиться. Только это проходит. Если рядом есть кому вовремя остановить да подсказать.

Домовой на несколько секунд замолчал, потом задумчиво посмотрел куда‑то в сторону лестницы, где наверху отдыхал молодой леший.

– Не злой он, Владимир Васильевич, – негромко произнес Никифор. – Совсем не злой. Резкий – это правда. Вспыльчивый – тоже правда. Упрямый до невозможности. Но безнадежным его назвать нельзя. Весь его дурной нрав от одиночества. Когда рядом никого нет, сердце понемногу обрастает колючками. Кажется, что так легче жить. И по‑другому уже не хочется.

Я невольно вспомнил как вел себя Иволгин. Его вечную кривую усмешку и едкие замечания. Манеру держаться так, словно весь окружающий мир его только раздражает. И почему‑то впервые посмотрел на это иначе. Никифор будто прочитал мои мысли и проникновенно продолжил:

– Одинокие редко бывают ласковыми. Они сначала огрызаются, потом присматриваются, а уж после пытаются доверять. Только до этого еще дожить надобно. И не каждый сможет продраться сквозь эти колючки.

Домовой посмотрел на Морозова долгим спокойным взглядом.

– Сегодня этот парнишка закрыл вас собой. Не князя. Не Северск. Именно вас. И сделал это не потому, что так велел какой‑нибудь древний закон. Просто иначе поступить не смог. А сердце, Владимир Васильевич, редко ошибается в людях. Особенно когда успевает повзрослеть хоть немного.

Глава 27

В путь

Воевода тяжело встал на ноги. Он будто поднял на своих плечах груз жизненного горького опыта, который не давал ему спокойно жить. Несколько секунд Владимир Васильевич просто стоял, глядя себе под ноги. Потом глубоко вздохнул и неожиданно низко поклонился Никифору.

Домовой смутился. Торопливо шагнул вперед, пытаясь остановить этот жест. И бережно положил сухую теплую ладонь на локоть воеводы.

– Простите меня, Владимир Васильевич, ежели сказал лишнего, – негромко произнес Никифор. – Старый я. И потому могу не заметить, как палку перегнул. Не принимайте мои слова за упрек. Вы для меня давно уже свой. Не посторонний и не пришлый. Почитай – семья. Просто… не люблю я, когда хорошие люди сами себя поедом едят… А вы… вы…

Он замолчал. Воевода неспешно распрямился и покачал головой.

В его взгляде уже не было ни привычной суровости, ни упрямства. В нем появилось что‑то незнакомое.

– Мой старый друг… – произнес он почти шепотом.

За все время нашего знакомства я ни разу не слышал, чтобы Морозов обращался к Никифору именно так. И потому удивленно замер.

– Я понимаю, о чем ты говоришь, – продолжил воевода. – И, наверное, ты прав куда больше, чем мне хотелось бы признать. Спасибо тебе… За то, что до сих пор веришь в меня. За то, что столько лет терпишь мой тяжелый нрав. За то, что всякий раз находишь силы простить меня раньше, чем я сам успеваю попросить прощения.