Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 474

Я невольно усмехнулся. В этой картине было что‑то почти нелепое. Настолько нелепое, что становилось даже смешно.

– Что ж… – пробормотал Морозов.

Воевода спокойно обошел меня, словно прогуливался по городской площади, а не стоял посреди ночного леса в окружении неведомых тварей. Один из самых шустрых дымящихся комков почти докатился до его сапога, но Владимир Васильевич даже не стал наклоняться.

Он просто коротко и очень точно пнул его носком. Комок взлетел в воздух, описал красивую дугу и, пролетев несколько метров, с тихим хлопком рассыпался горстью дымящегося пепла.

– Почти добрался, – не удержался я.

Воевода громко расхохотался. Смеялся он искренне и от души. Так смеются люди, которые наконец поняли, что перевес оказался на их стороне.

– Зло не пройдет!

Он произнес это с таким неподдельным удовольствием, что я невольно улыбнулся.

В глазах Морозова полыхнул озорной, почти мальчишеский огонек. Казалось, он на несколько лет стал моложе.

– А ведь хорошо горит, – довольно протянул воевода, наблюдая, как последние дымящиеся комки один за другим вспыхивают и превращаются в пепел. – Прямо душа радуется.

Я посмотрел на огненный вихрь, продолжавший неторопливо вращаться над дорогой, и неожиданно поймал себя на странном ощущении.

Еще несколько минут назад мне казалось, что стихия – это сила, которую приходится подчинять. Теперь же всё было иначе. Я больше не заставлял ветер слушаться. Он сам хотел сражаться рядом с огнем.

И обе стихии делали это с такой легкостью, будто уже сотни лет ждали возможности наконец встретиться.

Не знай я правды, решил бы, что мы с Морозовым годами тренировались действовать именно так. Настолько легко и слаженно всё происходило.

Последние странные твари одна за другой рассыпались на глазах. Там, где всего несколько мгновений назад неслись созданные из ветвей и земли звери, теперь оставались лишь дымящиеся комья чернозема, обугленные сучья и россыпь тлеющих угольков. Они еще потрескивали, испуская тонкие струйки сизого дыма, но больше не пытались собраться во что‑то живое.

Я невольно перевел взгляд по сторонам. Огонь оказался удивительно послушным. Он не тронул ни одно живое растение. Даже сухая прошлогодняя хвоя, густо устилавшая землю, лишь слегка почернела там, где по ней скользнули языки пламени. Будто стихия прекрасно понимала, где проходит граница между врагом и самим лесом.

Почему‑то именно это порадовало меня сильнее всего. Я даже позволил себе перевести дух.

В груди впервые за всё это время стало немного легче. Казалось, худшее уже осталось позади. Засада провалилась, а неизвестные, решившие напасть на нас исподтишка, явно не ожидали, что две стихии смогут работать настолько слаженно. На какое‑то короткое мгновение мне даже подумалось, что мы действительно справились.

И именно в эту секунду за спиной раздался шорох.

Очень тихий. Настолько тихий, что его легко можно было принять за движение ветки или осыпавшуюся с дерева хвою. Но в этом звуке было что‑то неправильное.

Я резко обернулся. Поначалу мне показалось, что глаза меня обманывают. Воздух позади дороги подрагивал, будто над раскаленным асфальтом в жаркий день.

Пелена медленно двигалась между деревьями, растянувшись от одного края леса до другого.

Я не сразу понял, на что именно смотрю. Сначала показалось, будто между деревьями поднимается густой туман. Но уже через мгновение стало ясно, что это вовсе не он. На нас двигалась вода. Огромная, плотная, почти прозрачная стена, растянувшаяся между соснами настолько ровно, словно кто‑то поднял над землей целый ручей и направил его прямо на нас.

Все произошло слишком быстро.

Водяное полотно обрушилось сверху, накрыв нас вместе с дорогой, машиной и поваленным деревом. Воздух мгновенно наполнился ледяной сыростью, а огненный вихрь, который еще секунду назад уверенно кружился над нашими головами, яростно зашипел. Мне показалось, что сейчас он погаснет окончательно, но вместо этого вокруг нас густыми клубами повалил пар. Его становилось все больше. Он не поднимался к небу и не растворялся в ночной прохладе, как это должно было происходить.

Наоборот, он начинал уплотняться. Белесая масса продолжала сгущаться, пока перед нами не возникло огромное человеческое лицо. Глубокие провалы глаз медленно наполнялись сизой дымкой, тяжелые надбровья нависали над ними, а рот начал широко раскрываться, словно его обладатель собирался не закричать, а проглотить нас целиком. Внутри этой распахнутой пасти не было ничего. Ни языка, ни зубов, ни глотки. Только густая непроглядная темнота, в которую не проникал даже свет нашего огненного вихря.

А потом это лицо бросилось вперед.

Не плыло, не растворялось в воздухе, а именно неслось на нас, растягиваясь вместе с клубами пара и с каждой секундой становясь все ближе. В этот миг меня впервые за все время боя посетила неприятная мысль, что мы с Морозовым ошиблись. Мы готовились к засаде в лесу. Но настоящий удар, похоже, все это время только готовился. Нас отвлекали, вынуждали расходовать силы, чтобы затем обрушить на нас нечто совсем иное.

И как это нередко бывает в самые страшные мгновения, в голову почему‑то пришла совершенно нелепая мысль.

Я совсем некстати вдруг вспомнил Веру Романовну. Перед глазами всплыло ее лицо, спокойная улыбка, внимательный взгляд, и мне стало удивительно досадно. Не от того, что сейчас происходило вокруг. Не от того, что мы, возможно, проиграли. А от совершенно простой вещи. Мне стоило подарить ей цветы. Не ждать какого‑то особенного случая, не искать подходящего повода, а просто однажды принести букет. Хотя бы потому, что девушкам действительно стоит дарить цветы. Иногда для этого не нужно никаких причин.

И лишь после этой неожиданной мысли я вновь поднял взгляд на огромную пасть, которая уже почти накрыла нас своим клубящимся паром.

Я даже не успел понять, что происходит.

Морозов молниеносно ухватил меня за плечо и с неожиданной силой рванул назад. Я потерял равновесие, сделал несколько невольных шагов и оказался у него за спиной. Воевода же, не теряя ни единого мгновения, шагнул вперед, полностью закрывая меня собой.

– Владимир Васильевич… – прохрипел я.

Воевода уже стоял лицом к надвигающейся опасности, широко расставив ноги и выставив перед собой обе руки. Я увидел, как его ладони начали стремительно раскаляться. Сначала по коже пробежали тонкие огненные прожилки, затем они налились густым багровым светом, а уже через мгновение раскалились так, что на них стало невозможно смотреть. От воеводы пахнуло таким жаром, что у меня невольно перехватило дыхание. Казалось, весь воздух вокруг вдруг стал сухим и обжигающим. Я попытался вдохнуть полной грудью, но не смог. Легкие словно натолкнулись на невидимую преграду. Воздуха попросту не осталось. Огонь жадно пожирал его вокруг себя, забирая все без остатка, и мне на короткое мгновение показалось, будто сам лес перестал дышать.

Паровое чудовище с раззявленной пастью налетело на выставленные вперед ладони Морозова, и в ту же секунду лес содрогнулся от оглушительного шипения. Пар взметнулся вверх густыми белыми клубами, закрывая собой дорогу, машину и деревья.

Жар стал нестерпимым, но воевода даже не шелохнулся. Он решил собственным телом удержать эту стихию, не позволив ей добраться до меня.

Именно в этот момент послышался странный гул. Затем он начал быстро нарастать, превращаясь в низкий рокот.

Я повернул голову туда, где совсем недавно спокойно текла река.

Вода ожила и медленно поднималась. Огромный водяной вал рос прямо на глазах, становясь все выше и плотнее. В нем кружились вырванные с корнем кусты, обломанные ветви, комья земли и темный речной ил.

Я почувствовал, как сердце споткнулось в груди.

Теперь стало окончательно ясно, что предыдущие атаки нас отвлекали

Платонов заставил Морозова раскрыть свою силу, вынудил меня поддержать его воздухом и терпеливо дождался именно того момента, когда мы оба поверим в свою победу и устанем. Только после этого последовал настоящий удар. Он просчитал все. Он не оставил нам времени ни подумать, ни перестроиться.