Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 435

– Молоко? – удивился воевода.

– Да, Федя очень уважает этот напиток. Вот только хмелеет от него.

– Понимаем, – хмыкнул я и покачал головой.

Затем снова откинулся на спинку кресла. Нелепая пауза с плотоядным растением немного разрядила царившую в кабинете атмосферу.

– Значит, – медленно произнёс я, возвращаясь к разговору, – старший народ уже знает, кто такой Губов?

– Не все, – ответил Молчанов. – Но слух очень быстро расходится. И самым неприятным в этом является то, что вы пустили Романа в свой дом и считаете своим гостем.

Федя тихо щелкнул лепестками, словно поддерживая эти слова.

Я покосился на него с опаской.

– А Федор сейчас не начнёт давать советы и осуждать меня…

– Не стоит об этом беспокоиться, – поспешно заверил Молчанов. – Он больше по практической части.

– По мышам, – догадался я.

– В том числе, – уклончиво ответил хозяин кабинета.

Я выдохнул и снова посмотрел на директора фонда.

– И кто же вам рассказал про Губова?

– У нас есть… свои информаторы, – уклончиво ответил Молчанов.

Федя вновь заворочался в горшке. На этот раз мне показалось, что он делает это с явным интересом, пытаясь обратить на себя внимание.

Молчанов бросил на цветок предупреждающий взгляд.

– Федя, не вмешивайся.

Цветок обиженно отвернулся к окну, но мне показалось, что соцветие у него осталось чуть повернутым в нашу сторону. Словно бы этот паразит подслушивал и даже не пытался этого скрывать.

– Среди нас еще остались те, кто заточил Кощея и Лихо, – нехотя пояснил Молчанов. – Один из них и почуял в Губове силу.

Я посмотрел на директора фонда. Тот сидел прямо, сложив ладони на столешнице и сцепив пальцы.

– Великолепно, – пробормотал я.

– Я бы выбрал другое слово, – заметил Морозов.

– Я стараюсь держаться в рамках приличий.

Федя опять щёлкнул лепестками.

– А цветок, похоже, нет, – добавил я.

Молчанов посмотрел на него.

– Федя вообще плохо разбирается в приличиях. Он понимает границы горшка и пищевую цепочку, в которой он на вершине, – пояснил он.

– Полезное мировоззрение, – пробормотал Морозов.

Я глубоко вдохнул и вернулся к главной теме дня:

– Выходит, Роман Победович не сможет остаться в Северске?

– Почему? Сперва, к нему будут относиться с недоверием. Но если он докажет, что достоин этого места, все забудут его происхождение. А вот его родителям лучше покинуть ваш дом. И Северск.

Я поднялся и подошёл к окну. Федя настороженно повернул соцветие вслед за мной, И на мгновение я заметил в его позе чисто гастрономический интерес. Но в этот раз плотоядное растение осталось в горшке. Видимо, посетителей крупнее кошки оно всё же считало сложной добычей. Но руки я все же свернул на груди, не решаясь опускать ладони вниз. На всякий случай.

Я посмотрел в окно.

За стеклом Северск жил своим деловым, промокшим после дождя днём. По мостовой проехала телега, оставляя тёмные следы на влажных камнях. У противоположного дома женщина в тёмном платке спорила с лавочником, мальчишка с газетной сумкой перескочил через лужу и едва не врезался в прохожего. Всё было обычно. Слишком обычно для разговора о Первых, старшем народе и необходимости выгнать гостей из собственного дома.

– Вы предлагаете мне попросить Губовых уехать, – не оборачиваясь, произнёс я.

– Да, – ответил Молчанов.

– Потому что кому‑то из старших не нравится их присутствие?

– Не кому‑то, – поправил меня Молчанов. – Большинству. А это может стать причиной конфликта.

Я повернулся к нему и спокойно произнес:.

– Если я начну выгонять гостей всякий раз, когда кто‑то сочтет их неудобными, мой дом очень быстро станет пустым.

Молчанов выдержал мой взгляд:

– Я не говорю о каждом неудобном госте. Я говорю о существе, которое в своём мире стояло на уровне богов

– А я говорю о человеке, который сегодня сидел за столом у Инги и держал чашку так, будто боится пролить чай на скатерть, – ответил я. – И о женщине, которая впервые за долгое время, кажется, просто радовалась, что её семья рядом. И об их сыне, который, возможно, впервые нашёл место, где ему легче дышать.

Молчанов чуть поджал губы.

– Сентиментальность опасна, Николай Арсентьевич, – холодно произнес он.

– А малодушие ещё опаснее. Как и трусость.

Молчанов молчал. Несколько секунд он просто смотрел на меня, а затем наконец произнес:

– Это не проявление трусости, мастер‑князь. Это снижение рисков. Если старший народ решит, что вы сознательно привечаете угрозу, недоверие может разростись.

– Но Инга спокойно приняла их в своем доме, – парировал я. – Хотя, думаю, она наверняка рассмотрела кто такой Губов.

Молчанов чуть заметно прищурился.

– Инга Сергеевна не является мерилом безопасности для всего Северска.

– Нет, – согласился я. – Но она умеет чувствовать старший народ. И если она не выставила Губовых за калитку, значит, прямой угрозы не увидела.

– Или решила дать им шанс, – тихо произнёс Морозов.

Я посмотрел на него. Воевода с задумчивым взглядом сидел в кресле, положив ладони на подлокотники, и уже не улыбался.

– И это тоже, – признал я.

Молчанов медленно выдохнул.

– Дать шанс существу ранга Первого – это очень красивое решение. Но если оно окажется ошибочным, последствия будут очень тяжелыми, – ответил он, глядя на меня. – И вы должны это понимать.

– Я понимаю.

– Не уверен, – сухо произнес Молчанов.

Я вернулся к креслу, но не сел. Постоял рядом, положив ладонь на спинку.

– Вы ведь не боитесь гнева старшего народа, – ответил я. – Причина в другом.

Директор фонда опустил взгляд на сцепленные пальцы. Потом медленно разжал их.

– Сила первых всегда с чем‑то связана, – произнёс он. – С чем‑то разрушающим человека или общество. Кащей жадность и жажда нажива. Лихо – несчастья и болезни. Горыныч – огонь и жажда разрушений. Этим они питаются. Эти эмоции делают их сильнее. Но Губов‑старший…

– Что с ним?

– Мы не знаем, какое начало он несёт. А если он действительно смог закрепиться здесь и прожить десятилетия, значит, наш мир нашёл для него форму. Но эта форма не обязательно безобидна. И здесь, в Лукоморье, она может легко слететь, обнажив его личину. Я не утверждаю, что Губов‑старший враг. Просто хочу донести до вас, что его нельзя воспринимать только как мужа Анны Павловны. Он слишком силён по происхождению.

– И при этом за все эти годы не устроил катастрофу, – заметил я.

– Или устроил, просто мы пока не связали с ним эту катастрофу, – поправил Молчанов.

В кабинете снова стало тихо. Потому что возразить было нечем.

Я вспомнил старшего Губова в беседке. Как он положил ладонь на плечо жены. Как она неожиданно зарделась. Как он тихо сказал, что рад быть здесь всей семьёй. В нём было столько человеческого, что подозревать его в чём‑то чудовищном казалось почти неприличным.

– Все мы не те, кем желали или желаем казаться, – ответил я после паузы. – Я хороший тому пример. Да и Владимир Васильевич тоже. И его приняли в Северске, несмотря на биографию и прошлое.

Морозов чуть заметно повернул голову в мою сторону. Выражение его лица практически не изменилось, но взгляд на миг стал другим. Чуть менее колючим.

– Не уверен, что меня приняли, – произнёс он сухо. – Скорее смирились с моим существованием.

– Здесь есть одна небольшая разница, – возразил Молчанов, проигнорировав слова воеводы. – Прошлое Владимира Васильевича мы знаем хотя бы частично. А с Губовым‑старшим мы имеем дело вслепую.

– У него есть жена, которая его любит. Сын, который вырос… относительно нормальным. Мы знаем о нем не так мало.

Молчанов посмотрел на меня так, будто я вместо аргумента положил на стол пирожок.

– Николай Арсентьевич…

– Я понимаю, – сказал я. – Это не доказательство безопасности. Но и ваши страхи – не доказательство угрозы.

В кабинете опять стало тихо. Федя чуть шевельнул листьями, будто собирался поддержать одну из сторон, но Молчанов, даже не глядя на него, очень отчетливо произнёс: