Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 434

Морозов медленно откинулся в кресле и сухо уточнил.

– Кто он?

– Это самое интересное, – хмуро ответил Молчанов. – В своем мире он был Первым. Полубогом по меркам людей. Как Кащей, Лихо, Гарыныч… Здесь с получением человеческого облика его сила сильно ослабла, но…

Я перевел взгляд на Морозова. Воевода молчал, задумчиво потирая ладонью подбородок. И этот жест не понравился мне даже сильнее, чем слова Молчанова. Владимир Васильевич обычно находил что сказать. Но сейчас он сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на директора фонда тяжёлым, внимательным взглядом.

– Но я должен был увидеть его натуру… – пробормотал я. – Всегда при приближении к старшему народу я чувствую кто они. А тут…

Молчанов усмехнулся:

– Ваш дар может видеть только старший народ, да и то не весь, – ответил он. – Здесь же существо куда более древнее и могущественное. Ягиня уже показывала вам тех, что заточены в темницах. Поверьте, они очень умело могут держать личину человека. Даже рядом со мной.

Я вспомнил Победа, который сидел за столом в доме Инги. Это был усталый и спокойный человек, который мягко усмехался, когда Анна Павловна поправляла сына. Который казался скорее тихим супругом сильной женщины, чем полубогом из чужого мира.

– А Роман Победович? Он тоже… издалека? – уточнил я.

Молчанов покачал головой.

– Младший Губов родился здесь. В нашем мире. Почти… человеком. Но кровь… кровь у него смешанная.

– Он тоже полубог? Но почему тогда этот дар не заметили?

Молчанов покачал головой:

– Нет, по счастью, Роману Победовичу не передалась сила отца. Это, можно сказать, правило местного мира. У существ, обладающих такой силой, не может быть детей их ранга. Иначе они бы уже давно уничтожили этот мир, если бы захотели.

– И поэтому он так цепляется за Северск? – тихо спросил я, скорее у себя, чем у них.

Молчанов посмотрел на меня.

– Возможно, его подсознательно тянет остаться здесь. Хотя в его крови лишь малая толика старшего народа.

Я молчал. Роман Победович вдруг показался мне совсем другим: не просто нелепый директор заповедника, пытающийся стать полезным, не взрослый сын, который всё ещё робеет перед матерью. А человек, который всю жизнь, возможно, чувствовал в себе что‑то не совпадающее с окружающим миром, и не понимал, как это назвать.

Инга сказала: заблудший. И она оказалась ой как права.

Глава 5

Дальнейшие планы

Я неподвижно сидел в кресле, глядя в окно, вдруг очень ясно вспомнил, как Роман Победович впервые прибыл в Северск. Он показался неприятным, высокомерным дворянином, которому тут явно было не место. Он кривился, глядя по сторонам, морщил нос, говорил громко и надменно. Но с каждым проведенным здесь часом парень менялся. И это становилось заметно лишь со временем. Я вспомнил, как он ограбил ежа и невольно улыбнулся. Затем Роман взялся помогать рубить дрова, потом заявил, что он тут главный. И конечно же поплатился за сказанное. Но все равно остался здесь. Не сбежал, а попытался принять произошедшее. Взять хотя бы его желание как‑то изменить Северск и помочь старшему народу. Конечно, нести веру во Всевышнего было глупой идеей. Но сам факт, что Победович не сломался от произошедшего, а пожелал быть полезным – говорил о нем много.

Я все еще считал его забавным и немного нелепым.

Сегодня он растерянно стоял у зелёной калитки, прижимая к груди пакет с пирожками. Я вспомнил, как он смотрел на дом Инги так, будто за этим невысоким забором решалась не просто его судьба, а вообще право быть собой. Как растерялся, увидев мать довольной. Как покраснел, когда Анна Павловна сказала, что у него наконец‑то появился вкус. Тогда он был смешным и восторженным. Простым человеком.

А теперь он оказался сыном существа, которое в другом, да и в нашем мире, можно было поставить в один ряд с богами.

– Значит, Роман Победович не опасен? – осторожно спросил я.

Молчанов чуть помедлил, а затем покачал головой:

– Никто не может гарантировать его безобидность. Но сдается мне, что скорее всего нет. Его кровь смешанная, но силы отца в нём не ощущается. Только отзвук. Возможно, поэтому он тянется к местам вроде Северска. Здесь ему легче дышать.

– А в столице?

– В столице таким людям часто тесно, – ответил Молчанов. – Но они редко понимают почему. Думают, что дело в семье, должности, неудачном выборе занятий или невозможности найти свой путь.

Я невольно усмехнулся.

– В случае Романа Победовича всё сразу.

Молчанов улыбнулся:

– Возможно. Быть может именно потому, оказавшись в наших местах, он так рьяно взялся искать себе занятие по душе. Он ощущает себя здесь живее, потому что тут сам воздух напитан силой.

Морозов, до этого молчавший, наконец уточнил:

– А старший Губов? Он давно в этом мире.

– Достаточно давно, – ответил директор фонда. – Во всяком случае куда дольше, чем вы. С его силой и знаниями он мог бы обрести большое влияние в обществе. Но, насколько мне известно, он не захотел получать важную фамилию. Лишь в браке обрел ее через супругу.

– Разве это не странно? – задумчиво произнес Морозов. – Разве такие как он отсиживаются в тени?

– Кто знает? – Молчанов нервно повел плечами. – Быть может для него время бежит иначе. Или он набирается сил.

Я понял, что раньше не видел директора фонда таким встревоженным.

Федя в углу вдруг резко шевельнулся, и мы все не сговариваясь посмотрели в его сторону. Невзрачное растение уже давно оставило горшок позади. Корни у него действительно двигались как тонкие лапки, цепляясь за пол. Цветок застыл у плинтуса, прислушиваясь к едва слышному шороху. Его листья напряженно подрагивали. И когда стало казаться, что цветок просто задумался, он молниеносно метнулся в щель между шкафом и стеной. Там что‑то коротко пискнуло. А через несколько секунд Федя показался наружу и вальяжно вернулся в горшок. И выглядел он при этом довольным, если растение может быть таковым. По крайней мере он уже не казался несчастным и страдающим без полива. Федя забрался обратно в горшок, повернул соцветие к нам и довольно щёлкнул лепестками.

Молчанов строго посмотрел на него и покачал головой. Федя отвернулся к окну с видом оскорблённого.

– Вы уверены, что он не съест посетителя? – осторожно уточнил я.

– Если посетитель крупнее его самого – скорее всего, нет. – ответил Молчанов, но голос его был очень уж неуверенным.

– Скорее всего? – переспросил Морозов.

– Федя достаточно воспитанный, чтобы есть посетителей, – сухо сказал Молчанов.

– То есть, вы не уверены? – продолжал настаивать воевода и директор фонда вздохнул:

– Не исключаю такой возможности, – ответил он после паузы.

И от этих слов я посмотрел на Федю уже совсем иначе. Цветок стоял в своём горшке, с самым безобидным видом. Узкие листья невинно тянулись к тусклому свету из‑за шторы, соцветие чуть склонилось набок, а зубы спрятались так быстро, что, не видь я всё собственными глазами, решил бы, будто просто переутомился после тяжелого дня и все происходившее в кабинете мне просто почудилось.

– Напомните мне больше не прикасаться к вашим цветам, – сказал я.

– К этому – точно, – согласился Молчанов. – Остальные пока безобидны.

Я удивленно поднял бровь:

– Пока?

– У меня сложная работа, Николай Арсентьевич – вздохнул директор фонда. – Иногда мне приходится держать в кабинете средства психологического давления.

Морозов посмотрел на Федю с одобрением.

– Хорошее средство, – пробормотал он. – Компактное, с виду безопасное, само кормится.

Федя едва заметно повернул соцветие в его сторону. И неожиданно выгнулся и потянулся, как большой ленивый кот.

– Только не хвалите его, – попросил Молчанов. – От этого он может очень возгордиться. И потом начнет привередничать и требовать подавать ему по утрам молоко в блюдце.