Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 430

Победович моргнул.

– Но если делать всё уважительно…

– Молодой человек, – перебил его воевода с неожиданной серьёзностью, – в Северске даже с уважением можно нарваться на неприятности. Особенно если начать задавать слишком много вопросов тем, кто веками жил без ваших сборников.

Роман нахмурился, но не обиделся. Мне показалось, что он задумался.

– То есть некоторые вещи лучше не трогать?

– Некоторые вещи сами вас не тронут, если вы проявите благоразумие, – пояснил Морозов.

Я невольно усмехнулся.

– Владимир Васильевич пытается сказать, что местные тайны существуют не потому, что людям нечем заняться.

– Именно, – кивнул воевода.

Победович после этих слов крепче прижал ладонь к карману с блокнотом.

– И всё же… – продолжил он. – Хоть что‑то записывать ведь можно?

– Ладно, – великодушно разрешил я. – Только осторожно. И помните, что лопату никто не отменял. Здесь живут простые люди. И они могут обидеться.

– А обиды здесь привыкли не таить, – весело заключил Морозов.

Роман медленно кивнул. На некоторое время повисла тишина. Мы шли рядом, слушая шум просыпающегося города. Потом Губов произнес:

– Всё равно мне здесь нравится.

Сказано это было спокойно и уверенно, словно делился большим открытием.

– Даже после похищения, нервного срыва и угроз лопатой? – уточнил я с усмешкой.

– Это все кажется неважным, – признался он и перехватил пакет с пирожками, чтобы содержимое не вывалилось на дорогу. – Здесь всё настоящее. Люди, жизнь, даже лес этот жуткий. Даже опасности у вас всамделешные. И волки воют реальные, а не спрятанные за оградой зоопарка, как у нас в столице. Мне здесь дышится иначе. И еда кажется вкуснее. И никогда раньше я не ощущал себя таким живым.

Морозов покосился на него и неожиданно усмехнулся.

– Ну всё. Пропал человек.

– Почему? – насторожился Роман.

– Потому что вы начали говорить о Северске как местный. Такого не подделать, знаете ли.

Победович на мгновение растерялся, а потом снова улыбнулся. И в этой улыбке было столько искренней радости, что я невольно подумал: а ведь Северск уже начал понемногу принимать его. Непутевого, шумного, с блокнотом в кармане и нелепыми идеями. Но всё же своего…

Глава 3

Посиделки

Дом Инги был старым, но ухоженным. За невысоким забором виднелся сад с аккуратно разбитыми, красивыми клумбами. А вдоль дорожки росли кустики мяты, мелиссы и ещё каких‑то растений, названия которых я не знал, но готов был поверить, что каждое из них имеет свое значение у старшего народа.

Роман Победович тяжело вздохнул и открыл калитку, предлагая нам войти. Я кивнул, сделал шаг и невольно замер, не решаясь пересечь границу сада. В голове тут же нарисовалась картина, как строгая и прямая Анна Павловна, сидит за столом, и мягким голосом выясняет у бедной Инги ее родословную до пятого колена, состояние здоровья, возможность родить семье наследников, и отношение к переезду в столицу. А Инга вяло отвечает гостье, мысленно прикидывая, как можно бежать из собственного дома, не потеряв при этом достоинства и сохранив лицо.

Картина вышла настолько правдоподобной, что мне стало неловко за всех участников сего представления. Особенно за Романа, который, судя по выражению лица, видел ту же самую картину, только куда подробнее и страшнее.

– Надеюсь, мы не опоздали, – пробормотал я.

– Спасти девушку от матушки можно было только до начала разговора, – мрачно сообщил Роман.

– Не драматизируйте, – сказал Морозов. – Пока криков не слышно.

– Это ещё хуже, – вздохнул Губов. – Значит, матушка действует вежливо. Пока. Потом она перейдет в активную фазу.

Я хотел ответить, но в этот момент за домом послышался женский смех, который был таким живым и теплым, что мы, не сговариваясь, замолчали. Потому что смех принадлежал Губовой.

– А вот это странно, – пробормотал Роман Победович. – Очень странно.

Я взглянул на него и заметил, что на его лице отразилась такая искренняя тревога, будто смех матери был для него куда более тревожным признаком, чем её гнев. Видимо, к недовольству матушки парень привык. Его можно было пережить, перетерпеть или пересидеть, спрятавшись в укромном месте. А вот счастливая и явно довольная Анна Павловна была даже для него областью неизведанного.

Мы быстрым шагом направились по дорожке, обходя дом. Вышли на задний двор, в центре которого высилась увитая плющом беседка. В ней уже был накрыт стол, на котором расположились заварочный чайник, чашки, пиала с мёдом, блюдце с нарезанными тонкими ломтиками лимона, и тарелка с какой‑то румяной выпечкой. А за столом сидело семейство Губовых и Инга. Отец Романа держал чашку обеими руками и выглядел удивительно умиротворённым. Мужчина, казалось, даже глаза прикрыл от удовольствия. Анна Павловна же сидела напротив Инги и смотрела на девушку с таким выражением, что я даже не сразу поверил глазам.

Губова смотрела на хозяйку дома с восторгом. Не с оценивающей строгостью или осторожным подозрением. И уж тем более не с тем самым выражением столичной дамы, которая вежливо ищет изъян в собеседнице. А именно со сдержанным восторгом. Глаза Анны Павловны светились, губы чуть смягчились, а вся поза утратила привычную военную собранность. Женщина всё ещё держалась прямо, но в этом спокойствии появилась редкая мягкость.

Инга же сидела, чуть склонив голову. На девушке было простое светлое платье и вязаная кофта, рукава которой она закатала до локтя. Волосы были убраны в свободну косу, и несколько прядей выбились у висков, делая её лицо живее и мягче. На столе перед хозяйкой дома стояла чашка. Девушка вовсе не выглядела испуганной или загнанной. Наоборот, на ее губах была теплая улыбка. Анна Павловна же слушала Ингу с искренним интересом. Даже чуть подалась вперёд, положив ладонь на край стола.

Роман Победович остановился так резко, что пакет с пирожками едва не выскользнул у него из рук.

– Что… что здесь происходит? – удивленно глядя на нас, прошептал он.

– Кажется, знакомство прошло как надо, – подсказал я. – А ваша избранница приглянулась матушке.

Губов резко вздрогнул и поспешно замотал головой:

– Так не бывает. Да и вообще…

Он замялся, словно подбирая слова, а затем вздохнул и продолжил:

– Я впервые вижу свою матушку такой… Обычно она относится к окружающим со снисхождением, и это при самом хорошем случае. Если человек ей очень уж симпатичен. А здесь… Здесь явно что‑то не то.

– Похоже, Анна Павловна попала под чары Инги, – едва слышно пробормотал я, глядя на открывшуюся перед глазами картину.

– Не думаю, что это чары, – так же тихо ответил воевода, который слышал мои слова. – Мы бы тоже их почуяли. А здесь… простой разговор.

В тоне Морозова послышалось удивление, которое воевода даже не пытался скрывать.

– О чем вы? – не понял Губов.

– О том, что все бывает впервые, – уже громче произнес Морозов. – В том числе и то, что ваша избранница и ваша матушка нашли общий язык.

– То есть всё будет хорошо? – робко уточнил директор заповедника.

– Если только вы сами это не испортите, – ответил воевода.

Роман Победович сразу выпрямился, шагнул в сторону беседки, и под подошвой его ботинка хрустнула сухая веточка. В тишине сада этот звук прозвучал как звон колокола. И разговор в беседке сразу стих.

Анна Павловна повернула голову первой. Увидев сына, она чуть приподняла бровь. Восторг с её лица никуда не исчез, но поверх него легла знакомая материнская строгость.

– Роман, – произнесла она. – Где ты был так долго? И где пирожки к чаю?

Победович замер на дорожке. Лицо его приобрело выражение человека, которого только что вернули из мира фантазий и грез, где все хорошо, а мать добра к сыну, в суровую действительность.

– Пирожки здесь, матушка, – поспешно сказал он и демонстрируя пакет. – Я задержался, потому что на обратной дороге встретил Николая Арсентьевича и Владимира Васильевича…