Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 429

Потом Роман тряхнул головой, будто отгоняя раздражение, и после короткой паузы заговорил уже примиряющим тоном:

– Мне стоило повести себя иначе. Тем более зная нрав моей матушки. И отца.

Последнее слово Роман произнёс с какой‑то странной теплотой.

– Он у вас на редкость покладистый, – заметил я, старательно подбирая деликатное слово.

На самом деле мне на ум пришло совсем другое определение. Но воспитание и инстинкт самосохранения всё же удержали меня от излишней откровенности.

Роман посмотрел на меня с таким видом, будто прекрасно понял, какое именно слово я не произнёс.

– Покладистый, – повторил он и неожиданно усмехнулся. – Но отец у меня не такой уж тихий, как может показаться, – продолжил Победович спустя паузу. – Просто он умеет вовремя молчать. А это, знаете ли, особый талант.

– Особенно в браке, – невозмутимо вставил Морозов.

Роман кивнул с неожиданной серьёзностью.

– Именно. Когда отец молчит, матушка обычно считает, что он согласен. А потом внезапно оказывается, что уже все решил и сделал. Причём так аккуратно, что никто даже не заметил, как это произошло.

– Неожиданно, – признался я.

– В детстве я куда больше боялся, когда отец начинал говорить тихо. Матушка хотя бы сразу даёт понять, что грядёт буря. А батюшка просто снимал очки и тихо спрашивал: «Роман, ты уверен, что хочешь продолжить этот разговор?» После такого вопроса я понимал, что вовсе не хочу.

Морозов хмыкнул себе под нос.

– Уважаю.

– Я тоже уважаю, – признался Победович и продолжил. – Когда отец не в духе, то маменька враз теряет свою суровость. Про таких говорят: «В тихом омуте черти водятся». Но обычно он очень терпелив и спокоен. И за меня заступается, чтобы мама не заругала…

Директор заповедника осёкся на полуслове, явно решив, что сказал лишнего. На мгновение он даже смутился, что совершенно не вязалось с образом директора заповедника и будущего покорителя северских медведиков. Парень потёр переносицу и отвёл взгляд, будто надеялся, что мы с Морозовым великодушно забудем последние несколько фраз.

Но забывать их никто не собирался. Потому как сказаны они были слишком уж искренне.

– Сейчас он на моей стороне, – продолжил Роман уже тише. – Кажется. А потому маменька не велела слугам сгрести меня в охапку и засунуть в багажник машины.

– Бросьте, – отмахнулся я со смешком. – Никто бы не стал…

В этот момент Роман взглянул на меня с такой серьезностью, что моё шутливое настроение враз увяло. Он даже шаг замедлил и взглянул прямо, спокойно и очень выразительно. Так, обычно, смотрят люди, которым довелось пережить нечто настолько нелепое, что окружающие поначалу принимают это за преувеличение.

– В багажник? – уточнил я уже тише.

– Именно, – кивнул парень.

Сказано это было без трагизма. Даже без особой обиды. Скорее с философским смирением человека, который давно понял: некоторые семейные методы воспитания проще принять как данность, чем пытаться бороться с ними.

Морозов рядом негромко кашлянул в кулак и отвернулся, явно пряча усмешку.

– Скажу я вам, господа, что я порой и впрямь вёл себя скверно, – признал Роман искренне. – Полагаю, что вы понимаете, о чём я, Николай Арсентьевич.

Я вынужденно кивнул. Было очевидно, что Губов наслышан о моём прошлом, где я попадал в громкие истории.

– Но вот только родные не допускали дурных новостей в прессу, – продолжил Роман. – Они старательно хранили репутацию семьи.

Я вновь кивнул.

– Матушка всегда говорила, что репутация создаётся поколениями, а разрушается за один вечер, – неожиданно произнёс Роман. – В детстве мне казалось, что это ужасно несправедливо.

– А теперь? – спросил я.

Губов усмехнулся уголком рта.

– Понимаю, что она права. Но жить от этого легче не стало.

– Зато вы хотя бы честно признаёте, что были не подарком, – заметил Морозов.

– О, я и сейчас не подарок, – вздохнул Победович. – Просто раньше у меня было больше энергии и меньше здравого смысла.

– Опасное сочетание, – одобрил воевода.

– Вы даже не представляете насколько, – мрачно заверил его Роман. – В один особенно неудачный год батюшка сказал, что я либо остепенюсь, либо меня придётся привязывать к яблоне в саду.

Роман вздохнул и пригладил волосы.

– Вот только знаете, что странно? – произнёс он задумчиво. – Несмотря на всё это… я всё равно рад, что они приехали.

Я посмотрел на него внимательнее.

– Даже с угрозой оказаться в багажнике?

– Даже с этим, – серьёзно кивнул Победович. – Потому что если бы им было всё равно, они бы просто остались в столице и прислали длинное письмо о моём безрассудстве.

– А вместо этого приехали лично, – заметил я.

– Да. Это куда ценнее, – честно признался Роман. – И страшнее.

Морозов не выдержал и рассмеялся уже в голос.

Сам Губов тоже фыркнул, качнул головой и вдруг стал выглядеть моложе. Не директором, не столичным чиновником, не человеком, пытающимся построить новую жизнь вдали от семьи, а просто сыном, который ворчит на родителей, но всё равно ждёт их одобрения.

И, признаться, в этот момент он показался мне куда понятнее и ближе, чем прежде.

– Хотя, справедливости ради, моя фамилия не такая громкая, как у вас, – заключил Роман почти сочувствующе. – Никогда бы не подумал, что скажу такое, но сдаётся мне, что простым людям живётся куда легче.

Он произнёс это с таким видом, будто только что сделал важное философское открытие и теперь сам не знает, радоваться ему или начинать опасаться за собственный рассудок.

– Ну конечно, – скептически хмыкнул Морозов. – Вы уж в крайности не бросайтесь. Есть такая поговорка: «трава зеленее у соседа в саду».

– И что это значит? – оживился Победович.

Он даже шаг замедлил и посмотрел на Морозова с живым интересом. Глаза блеснули, лицо вытянулось в ожидании ответа, а рука машинально потянулась к карману пиджака.

– Что сытый голодного не разумеет, – словно это всё объясняло, бросил воевода.

Сказал и даже не смутился того, что только что смешал две совершенно разные поговорки в одну.

– Вы столько фольклора знаете, – искренне восхитился Губов. – Я вот подумываю создать сборник…

Владимир Васильевич вздрогнул.

Это было почти незаметное движение, но я всё же успел увидеть, как дёрнулась его рука, словно воевода собирался осенить себя охранным знаком. Он вовремя остановился, медленно опустил ладонь и подозрительно сощурился.

– У вас новая идея, как реализоваться в Северске?

Спросил он это с такой осторожностью, будто Роман только что признался в намерении открыть в городе кружок по изучению брачных привычек водяного.

– Из ваших уст это звучит немного грубо, – смутился Победович и опять коснулся кармана пиджака.

Жест был быстрым, почти нервным. Я подозревал, что именно там лежит тот самый небольшой блокнот, с которым Губов не расставался. Потрёпанная книжечка с кожаной обложкой уже успела стать почти частью его самого. Оставалось лишь догадываться, что было написано на её страницах.

– Вы только не подумайте ничего дурного, – поспешил добавить Роман. – Я не собираюсь никого высмеивать. Напротив. Мне кажется, местные поговорки многое говорят о людях.

– Особенно когда их путают между собой, – невозмутимо заметил я.

Морозов бросил на меня тяжёлый взгляд.

– Я их не путал.

– Конечно нет, – согласился я. – Вы просто создали новую.

– Так даже лучше, – неожиданно оживился Губов. – Живой язык всегда меняется! Это невероятно интересно.

Воевода после этих слов посмотрел на него уже почти с жалостью. Роман меж тем явно воодушевился собственной мыслью.

– Представьте только, – продолжил он, – полноценное собрание северских поговорок, местных выражений, лесных поверий… Это же огромный культурный пласт!

– Это же огромный риск получить по горбу лопатой, – поправил Морозов.

– За что? – искренне изумился Губов.

– За то, что полезете записывать не то, что надо. И туда, куда не следует.