Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 413

С этими словами она направилась к лестнице.

Дроздов, наконец, справился с вешалкой, осторожно поставил ее на место и быстро отошел, словно боялся снова её потревожить.

– Мне бы продумать, по какому маршруту повести экспедицию, – неуверенно начал Гаврила.

– Лада может тебе с этим помочь, – ответил Морозов. – Она хорошо знает окрестности.

Гаврила замешкался, а затем кивнул:

– Тогда я, наверное, тоже… пойду, – произнес он и вышел за дверь, оставив нас с воеводой.

Морозов сидел, положив руки на подлокотники. И в тенях, отбрасываемых пляшущим в камине огнем, его лицо казалось резче, строже.

– Ваша сестра повела себя очень… опрометчиво, – произнёс он негромко.

– Почему?

Воевода немного помолчал, глядя на огонь.

– Иволгин мог бы просить вам такой дерзкий тон, – ответил он после паузы. – Но Марина Арсентьевна очень рисковала, когда повела беседу в таком тоне.

Я пожал плечами:

– Но она справилась. К тому же я не дал бы ее в обиду. Марина не ребёнок, и знала, что делает. У нее есть дар: она всегда умела вести переговоры. Отец часто сдавался под ее напором. Это у нее от матери. Та тоже умела говорить с людьми.

– Иволгин не человек, – напомнил воевода. – Сегодня леший был очень близок к тому, чтобы показать свое истинное лицо. И поверьте, оно бы вам не понравилось. Пусть с виду и похож на человека, но им не является. И никогда им не был и не станет. Он всегда будет собой.

Воевода замолчал. В гостиной снова повисла тишина. Наверху послышался тихий скрип половиц. Вероятно, Марина ходила по комнате. Я представил, как она стоит у окна, как распускает волосы, как думает о лешем, который не назвал своего имени.

Я откинулся в кресле и на мгновение закрыл глаза. Во рту словно бы всё ещё держался вкус лесного отвара. Его терпкость, дым, горечь, которая проясняет голову. И вместе с этим было ощущение, что сегодня мы пересекли какую‑то невидимую границу.

– Он не ожидал, – произнёс я, не открывая глаз.

– Чего именно? – спросил Морозов.

– Что ему возразят.

Воевода чуть усмехнулся.

– Лешие привыкли к людскому страху. Он для них – привычная среда. Если ваша сестра продолжит вести себя с ним в том же духе, Иволгин либо начнёт её уважать… либо возненавидит ещё сильнее.

– Вас же он не ненавидит, – возразил я. – У вас что‑то вроде вооруженного перемирия. Мне кажется, леший вас даже немного уважает.

Морозов долго смотрел в огонь.

– Это была война, – ответил он после паузы.

Владимир Васильевич провёл большим пальцем по костяшкам другой руки, словно стирал невидимые следы чего‑то, о чем воевода хотел забыть.

– Его родичи нападали на людей, – продолжил он. – Я должен был сделать то, что требовалось. И спасти остатки запуганных селян, которые не желали покидать свои дома, и продолжали жить в деревеньке у самого леса, несмотря на угрозу. И, справедливости ради, я прибыл в ту деревню с несколькими подмастерьями, которые хоть и не были ведьмаками, но умели многое. А уехал оттуда я один. Так что я тоже потерял близких мне людей.

Воевода сказал это ровно, без надрыва. Но в этом спокойствии было столько усталости, что мне стало не по себе.

– Я шел за дикими лешими сквозь чащу, загонял их раненных, пока они не залечили раны и не стали вновь опасными. Они были врагами, которых нельзя было оставлять в живых. Тот поход обернулся для меня ловушкой.

Владимир замолчал, глядя на огонь. Я ждал, понимая, что откровенность Морозова дорого стоит. Воевода прикрыл веки и продолжил тихим голосом:

– Я перешел через границу миров и не заметил этого. Просто был увлечен погоней и слишком вымотан. И справедливости ради стоит признать, что Иволгин тогда мог меня одолеть. В том мире мы были с ним почти равны по силе. Но нашему поединку помешали… местные власти.

Мужчина замолчал, видимо, погрузившись в воспоминания.

– Вы жалеете, что не добили его? – спросил я негромко.

– Нет, – ответил воевода с жаром и даже мотнул головой, а потом произнес уже более спокойно, – Я жалею, что тогда не допускал мысли, что с нечистью можно договориться. Что нам не обязательно быть врагами.

Огонь в камине тихо осел, одна из головешек с треском разломилась, обнажив алый жар. Свет лег на лицо Морозова, и я увидел перед собой не воеводу, а человека, который слишком долго нес все это в себе, не делясь ни с кем пережитым.

Он чуть усмехнулся, но улыбка вышла скупой.

– И Иволгин не был тогда юнцом. И, как и многие из его клана, считал, что страх – лучший способ удержать людей подальше от чащи.

Я вспомнил выражение лица Иволгина, когда Марина попросила назвать имя. Не страх. Не ярость. Что‑то иное. Смущение и потерянность – вот что я увидел.

– Он привык, что его боятся, – продолжил Морозов. – Или ненавидят. А Марина Арсентьевна с ним говорила, как с равным. Это сбило его с толку.

– Главное, что мы добились своего.

– Добились… – повторил воевода и покачал головой. – Вряд ли он согласился сделать хоть что‑то, если не хотел бы этого. Уж поверьте, лешие мыслят глобально. Раз Иволгин пришел на встречу, то понимал свою выгоду от нашего союза. А все остальное…

Он не договорил и махнул рукой, давая понять, что и так все ясно. Я на это кивнул. Спорить было не о чем. К тому же мне показалось хорошим знаком, что Иволгин на встрече выговорился по поводу старой истории с Морозовым. Быть может, он сможет оставить позади произошедшее.

– Иволгин не человек, – повторил воевода едва слышно, словно говорил для себя самого. – Постарайтесь никогда не забывать, что старший народ – это не люди. Они всегда мыслят иначе. И видят не так, как мы. Если вы будете об этом помнить, Николай Арсеньтевич, будет славно.

– Спасибо за науку, – ответил я и прислушался к звону посуду, доносящемуся из кухни. – А Никифор, по‑вашему, тоже мыслит иначе?

– Нечисть, которая живет с нами рука об руку немного другая, – усмехнулся Владимир Васильевич. – Иволгин считает их одомашенными. И в чем‑то он прав. Сдается мне, что наш домовой считает нас с вами кем‑то вроде котов.

– Питомцами? – я удивленно вскинул бровь.

– Вроде того, – хмыкнул воевода. – Посудите сами: они живут дольше нас, видят, как мы рождаемся, стареем и умираем… – мужчина замялся, а потом добавил, – Большая часть их людей.

– Что это значит? – насторожился я.

– Мироходцы живут дольше обычных людей, – пояснил собеседник.

– И сколько же вам лет? – заинтересовался я.

Он ответил не сразу. Словно не хотел раскрывать тайну. Но все же решился и поведал:

– Много, княже. Судьба была ко мне благосклонна. И я живу уже не первую жизнь. Если Искупитель будет ко мне милостив…

– Всевышний, – машинально поправил я воеводу.

Тот усмехнулся и покосился на меня со снисходительным выражением на лице.

– У Творца много имен, – произнес он назидательно. – Но суть одна. И если отец всего сущего будет ко мне благосклонен, то я сумею прожить достаточно, чтобы искупить грехи и перестать себя корить за все, что совершил.

– Буду рад, если вы сумеете это сделать, – искренне заявил я.

– Когда‑нибудь, – вздохнул мужчина и мне показалось, что в его голосе прозвучала надежда.

– А обед скоро? – раздался голос от лестницы, и мы с воеводой обернулись к Роману Победовичу, который стоял чуть поодаль.

Молодой человек был опрятно одет, что не могло не радовать. Он быстро спрятал за спину книгу, которую держал в руках.

– Я уже несколько раз пытался заглянуть на кухню, но там дверь как‑то очень странно заперта… – Роман смутился и продолжил, – я не сумел ее отворить. А Никифор не слышал стука.

Мы с Морозовым обменялись понимающими взглядами, потому как догадались, что домовой просто не хотел пускать Губова на свою территорию. И притворился глуховатым, чтобы не обидеть гостя.

– Проголодались? – осведомился я.

– Вера Романовна угостила меня пирожками, – с готовностью сообщил Губов.

– И выдала очередную книгу, – беспечно отметил Владимир Васильевич, но я заметил, как его взгляд стал настороженным.