Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 407
Он сказал это задумчиво и без тени иронии.
– Нужно всё подготовить, – ответил я и добавил. – Если они оба придут, разговор должен пройти спокойно.
Откуда‑то сверху послышались приглушённые голоса и шелест ткани. Судя по всему, Марина выбирала одежду для похода. Делала она это, судя по всему, обстоятельно. Как иные люди собираются не в лес, а на приём к Императору. Впрочем, меня это не особенно удивляло. Сестра всегда собиралась долго, тщательно и с полной уверенностью, что правильно подобранное платье способно спасти если не жизнь, то хотя бы настроение. А иногда это бывает не менее важным.
– Николай Арсентьевич, вы уверены, что стоит брать с собой вашу сестру? – осторожно осведомился воевода.
Говорил он спокойно, но в голосе его мне послышалась настороженность.
– Она как‑то обмолвилась, что Иволгину очень не понравился её приезд в Северск, – пояснил он.
Я невольно вспомнил их первую встречу, лицо Иволгина, его прищуренный, недовольный взгляд и ту едва заметную холодность, с которой он отнёсся к Марине. Ничего прямого сказано не было, но в Северске вообще редко говорят прямо. Особенно если дело касается старшего народа. Здесь и молчанием могут пообещать больше, чем иной столичный чиновник целой речью.
– И я был этому свидетелем, – согласился я. – Насколько я понял, Иволгин не особенно жалует столичных барышень.
Я произнес это без раздражения. Младший леший производил впечатление существа, которое мало кого жалует по‑настоящему. А уж к людям из столицы он относился с особой осторожностью. И я его понимал. Никогда не знаешь, чего стоит ждать от таких гостей.
– В моём мире лешие не жаловали всех людей, не разделяя их на пол, возраст и происхождение, – вздохнул Морозов и потёр переносицу.
Жест вышел усталым, будто воспоминания действительно причиняли ему физическую боль. На мгновение лицо воеводы стало замкнутым, суровым, и я вдруг снова вспомнил, что за его спокойствием стоит не только опыт службы, но и прошлое, куда он заглядывал неохотно.
Он помолчал, прислушиваясь к голосам наверху, потом добавил уже тише:
– Так что я бы не стал надеяться, что лес встретит вашу сестру с хлебом, солью и веночком из ромашек. Максимум с корягой под ногами. И то, если Иволгин будет в хорошем настроении.
Я посмотрел на него и неожиданно для самого себя спросил:
– Вы их уничтожали? Леших?
В комнате сразу стало тише. Владимир Васильевич замер. Некоторое время смотрел перед собой, будто раздумывая, стоит ли отвечать, а потом медленно поднял на меня взгляд:
– Я служил на благо Империи, – произнёс он глухо. – И делал то, что должен был.
В его голосе не было гордости. Только память о долге, который когда‑то казался единственно верным путем.
– Тогда мне это казалось правильным, – добавил он после короткой паузы.
Морозов опустил взгляд, провёл большим пальцем по костяшкам другой руки, словно считал невидимые зарубки.
– Многое из того, что я делал было неправиль…
Он не договорил, оборвавшись на полуслове. Замолчал и повернулся к окну. Я тоже невольно проследил за его взглядом. И заметил, как за стеклом мелькнула огромная тень. Она прошла быстро, почти бесшумно, заслонив на мгновение свет, и исчезла так же внезапно, как появилась.
– Вот и ответ, – тихо произнёс Морозов.
Я кивнул и направился к двери. Вышел на крыльцо, на мгновение останорвился, прислушиваясь.
И сперва я заметил только движение в небе. Широкое, неторопливое, почти величавое. И присмотревшись в парящий силуэт смог рассмотреть сову. Птица не металась, не билась крыльями, как перепуганная, а описывала над домом ровные, размеренные круги. В её полёте было что‑то осмысленное, будто она не просто искала добычу или место для посадки, а проверяла двор, крыльцо и меня заодно. Крылья её скользили по воздуху бесшумно, без единого лишнего взмаха, и от этого казались ещё больше.
Затем сова, будто решив, что церемоний на сегодня достаточно, плавно спустилась ниже, прошла вдоль края крыши, на мгновение зависла тёмной тенью на фоне светлого неба и опустилась на перила.
Сделала это совершенно бесшумно, несмотря на внушительный размер. Перила даже не скрипнули, будто дом заранее знал, кого принимает, и не счёл нужным выдавать гостя лишним звуком.
Я остановился напротив и несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Сова сидела прямо, распушив грудь, и глядела на меня круглыми, неподвижными глазами. Вид у неё был важный, почти чиновничий, словно она явилась не с ветки далекой ели, а по срочному поручению, с печатью и правом требовать немедленного внимания.
Я выдохнул, не стал ни кланяться, ни задавать глупых вопросов, а просто уверенно произнёс:
– Слушаю.
Сова склонила голову и взглянула на меня так, словно я сказал нечто совершенно неприличное. Или, по меньшей мере, нарушил установленный порядок переговоров с ночными птицами, о котором меня, разумеется, никто не удосужился предупредить. Она несколько мгновений смотрела на меня с явным изумлением, потом стряхнулась всем телом, распушив рябые перья, и сделалась ещё крупнее, чем прежде.
Вид у неё стал такой, будто она хотела сообщить: слушать, конечно, можно, но сначала неплохо бы научиться правильно обращаться к уважаемым пернатым посланникам.
– Разговариваете с птицей, мастер‑князь? – послышался за спиной голос Лады.
Она подошла к крыльцу почти бесшумно, как и полагалось дружиннице, которая привыкла ступать так, чтобы её заметили только тогда, когда она сама сочтёт нужным. Голос девушки прозвучал спокойно, но в нём слышалась настороженность, и от этого вопрос показался не насмешливым, а вполне практическим.
Я смутился, услышав её вопрос, и на мгновение даже пожал плечами. Видимо, со стороны всё действительно выглядело странновато: князь стоит на крыльце, смотрит в глаза крупной сове и с важным видом предлагает ей высказаться. Хотя, если рассудить трезво, за последние недели в моей жизни случались вещи и более сомнительные.
– От Иволгина прилетала ворона, – пояснил я, стараясь говорить как можно спокойнее. – Вот я и подумал…
Договорить не успел, потому что Лада тихо хмыкнула и поднялась на ступени. Она двигалась уверенно, без спешки, но с внутренней собранностью, будто уже поняла, что происходит, и теперь собиралась поправить неразумного городского князя, пока тот окончательно не опозорился перед ночной птицей.
– Иволгин – продвинутый леший, – сказала девушка. – Современный. А Митрич у нас консервативный.
Произнесла она это совершенно серьёзно, словно объясняла разницу между двумя ведомствами, одно из которых уже освоило телефон, а второе всё ещё доверяет только сургучу и личной печати. В её голосе не было иронии, но именно от этой будничности сказанное звучало особенно выразительно.
Лада осторожно подняла сову с перил. Сделала это ловко, не причиняя птице вреда, но и не оставляя той возможности возражать. Сова недовольно распушилась, округлила глаза и выглядела так, будто собиралась подать жалобу в ближайший совиный совет. Дружинница тихонько её тряхнула, совсем чуть‑чуть, но достаточно уверенно.
Птица разжала лапу, и на доски крыльца упало что‑то небольшое.
– Митрич голосовыми сообщениями не общается, – важно сообщила Лада, возвращая птицу на место. – Он присылает текстовые.
Сова, вновь оказавшись на перилах, недовольно щёлкнула клювом и отодвинулась от девушки подальше, сохраняя при этом остатки достоинства. Вид у неё был оскорблённый до глубины перьев. Если бы птицы умели писать рапорты, думаю, через час Митрич получил бы подробную жалобу на грубое обращение с посыльным составом.
Я нагнулся и поднял с пола кусочек коры. Он был сухой, тёмный, шероховатый на ощупь, будто его сняли со старого дерева, которое помнило больше, чем хотело рассказывать. На внутренней стороне было нацарапано всего одно слово:
«Да».
– Ёмко, – выдохнул я, ощущая, как в груди становится легче.
Всего одно слово на кусочке коры, а будто целый камень с души сняли. Не объяснение, не длинное письмо с подробностями, не очередная загадка, которую потом пришлось бы разбирать всем домом до самого ужина. Просто «да». Кратко, сухо и, пожалуй, даже с некоторым лесным достоинством. В этом чувствовался Митрич. Старый леший, похоже, не считал нужным тратить лишние буквы там, где можно обойтись одной.