Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 404

Я сделал вид, что ничего не заметил.

– Митрич, конечно, тоже приличный лесник, – продолжил Роман. – Но он староват. И может не убежать от медведя. Даже от маленького.

После этих слов в столовой сделалось особенно тихо. Не потому, что нам нечего было сказать, а потому что иногда молчание является единственным способом не опозориться смехом за столом. Морозов опустил взгляд в чашку, Марина прикусила губу, а Вера Романовна с поразительным самообладанием поправила салфетку.

– Хотя… – Роман нахмурился, словно его внезапно посетила новая, не менее важная мысль. – А ему на пенсию не пора?

– Кому? – сдержанно уточнил я.

Спросил я осторожно, потому что уже понимал: иногда лучше дать человеку договорить самому. Так можно узнать о его представлениях о мире больше, чем из десятка официальных анкет.

– Митрич не слишком стар для занимаемой должности? – пояснил Роман с прежней серьёзностью. – Мне он показался довольно прытким для старика, когда он провожал нас к оленю.

Я молча посмотрел на него, потом перевёл взгляд на Морозова. Воевода сидел неподвижно, но по выражению его лица было ясно, что где‑то внутри него сейчас происходит тяжёлая, почти героическая борьба между воинской выдержкой и простым человеческим желанием расхохотаться. И, надо сказать, выдержка пока побеждала, хоть и с потерями.

– Вы ешьте, пока не остыло, – посоветовал домовой очень ласково.

Вот именно это «ласково» и заставило у меня дёрнуться веко. Никифор умел говорить мягко по‑разному. Иногда – по‑доброму, иногда – по‑хозяйски, а иногда так, что за этой мягкостью начинали мерещиться скатерти, сами собой затягивающиеся на чужой шее, и половники, летящие строго по воспитательной траектории.

Но наивный гость ничего подобного не заметил. Он только благодарно кивнул, взялся за ложку и с таким спокойствием принялся за кашу, будто разговор шёл не о возможной пенсии для существа, которое, вероятно, помнило этот лес ещё тогда, когда кое‑где вместо дорог были звериные тропы и человеческая самоуверенность не успела разрастись до размера Луны.

Никифор прошёл мимо меня на кухню, держа спину прямо и подбородок высоко. На лице его было написано всё, что приличный домовой не стал бы произносить при барышнях.

Уже в дверях он пробормотал себе под нос, но достаточно отчётливо, чтобы услышали все:

– И почему отменили розги? Были же раньше хороши времена…

Глава 18

Сбор непримиримых

Слова домового повисли в воздухе. Роман Победович поднял голову от тарелки. И судя по выражению его лица, про розги он слышал впервые.

– Розги? – глядя на Никифора осторожно переспросил Губов, будто столкнулся с ещё одним новым термином, достойным отдельной записи в его блокноте.

Даже потянулся к карману, но, немного поколебавшись, всё же оставил блокнот на месте. Видимо, решил, что точное значение слова узнает позже.

– Это образное выражение, – негромко заметил я, стараясь придать голосу беспечности. – Про воспитание.

– А, – кивнул Губов с облегчением. – Тогда все ясно.

Хотя по выражению его лица было ясно, что понял он далеко не всё.

В столовой снова установилась тишина, но спокойствие оказалось недолгим.

– Нам нужно вернуться к работе, – напомнила Вера, и я кивнул и поднялся со своего места.

Морозов остался за столом, лениво допивая чай, а Губов, судя по выражению лица, всё ещё пытался мысленно разобрать услышанное про розги. Марина вышла из комнаты, пробормотав себе что‑то под нос. Я проследил за ней взглядом, отметив, что сестра выглядит немного мечтательной. Такое с ней случалось, когда она находила новую книгу или узнавала секрет подруги. Невольно я покосился на Соколову, размышляя, не секретарь ли поделилась с Мариной какими‑нибудь своими переживаниями. Но Вера не выглядела загадочной или встревоженной.

Я направился в кабинет. Помещение встретило меня тишиной и прохладой. Я прошёл к столу, провёл ладонью по разложенным бумагам, сел в кресло. А через пару минут вошла Вера.

Секретарь устроилась напротив. Она пригладила волосы, заправила прядь за ухо, затем вздохнула и очень аккуратно разложила документы в две стопки.

Работа увлекла нас. Было что‑то уютное в том, чтобы разбирать записи и слушать шорох бумаги вместе с Соколовой. Компания секретаря не тяготила меня. Я бросил на нее короткий взгляд и невольно вспомнил о цветах, про которые упоминал Никифор. Кто‑то из дружины мог начать ухаживать за Верой Романовной. Она была привлекательной и вполне могла…

Я тряхнул головой, отгоняя эту мысль. Та отчего‑то неприятно кольнула меня.

– Что‑то случилось? – настороженно уточнила девушка. Ее брови сошлись у переносицы.

– Все в порядке, – отмахнулся я, ощущая себя глупо.

Когда за окном начало темнеть, в асе проекты были рассортированы, я впервые за долгое время откинулся на спинку кресла и довольно прикрыл глаза:

– Дело за малым. Осталось только дождаться ответа от Климова. А потом провести часть проектов через Совет.

Вера подняла взгляд от бумаг и тихо произнесла:

– Мне кажется, он согласится.

Я открыл глаза и взглянул на неё. Уточнил:

– Думаете?

Вера аккуратно собрала оставшиеся документы, выровняла края.

– Моя интуиция подсказывает, что так и будет. А она меня никогда не подводила, – произнесла она после паузы.

Я кивнул. Выпрямился, помассировал пальцами виски, чувствуя, как уходит напряжение.

– Тогда доверимся вашей интуиции. А сейчас идите отдыхать. День выдался не из легких.

– Да, – согласилась Вера и поднялась со своего места. Взглянула на разложенные на столе папки. – Доброй ночи, Николай Арсентьевич.

– Доброй, – ответил я.

Она направилась к двери, но на пороге остановилась.

– Постарайтесь сегодня выспаться, – не оборачиваясь, сказала она.

– Постараюсь, – ответил я, глядя на ее напряженные плечи.

Девушка вышла, оставив меня одного. Кабинет медленно наполнялся сумерками. Бумаги на столе теряли чёткость, превращаясь в светлые пятна.

Я некоторое время сидел, глядя на проекты и пытаясь обдумать следующие шаги, но в голове была только пустота. Мысли путались, и я тяжело вздохнул. Встал из‑за стола, выключил лампу и вышел из кабинета.

Коридор встретил меня мягкой полутьмой и тишиной. Где‑то в столовой слышался негромкий звон посуды: Никифор, судя по всему, наводил там порядок. Сквозняк лениво прошёлся по коридору, шевельнув занавеску у окна.

В гостиной тоже было пусто. Я поднялся по лестнице и прошёл в свою комнату. Снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула.

На столе стоял ужин. Я ему даже не удивился, понимая, что домовой по привычке заботиться обо мне.

– Спасибо, – произнес я негромко, надеясь, что Никифор ощутит мою благодарность.

Взял пирожок и подошел к окну. Лес за пределами усадьбы уже почти слился с темнотой, только редкие просветы между деревьями ещё держали остатки света. Я лениво жевал угощение, почти не замечая вкуса.

Где‑то вдали заухала сова. Я напряг слух, пытаясь уловить другие звуки. Быть может, я надеялся услышать того самого медведика, о котором говорил Роман Победович. Но неубедительного ворчания не раздалось. Потому я притворил оконную раму и отправился спать. И едва голова коснулась подушки, как я тут же провалился в глубокий сон без сновидений.

Проснулся я до того, как прозвонил будильник. Некоторое время лежал неподвижно, глядя в потолок, затем с неохотой сел на кровати. Потер ладонями лицо, прогоняя остатки сна, и поднялся. Добрел до ванной, где быстро привел себя в порядок, оделся и спустился в гостиную, где мне открылась удивительная картина. Настолько чудная, что я даже протер глаза, чтобы убедиться, не мерещится ли мне это.

Воевода сидел в кресле у камина, глядя на огонь. А рядом с ним расположился Губов. И вид у Романа Победовича был очень уж собранным.