Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 402

Мы вышли из кабинета, прошли в столовую, где уже собрались Дроздов, Марина и Морозов. Никифор расставлял тарелки, а на подоконнике восседал Мурзик. И вид у бельчонка был такой, будто он контролировал весь процесс. При нашем появлении Мурзик лениво взглянул на нас, и быстро перевел взор на домового.

– Вовремя вы, – не отрываясь от своего занятия, буркнул Никифор. – Все как раз готово. Только этот ваш, летящий, не пришел.

Я усмехнулся, поняв, что речь идет о Губове. Затем неспешно занял место за накрытым столом, в центре которого уже стояла большая кастрюля, от которой поднимался аромат мяса и каких‑то пряностей. Рядом расположилась плетеная корзинка с нарезанным хлебом, ещё тёплым, с хрустящей корочкой.

Никифор разлил похлёбку и расставил тарелки перед собравшимися:

– Вот, приятного аппетита, – произнес он и отошел от стола, продолжая наблюдать за нами с видом радушного хозяина.

– Спасибо, Никифор, – ответил я.

Мурзик тем временем переместился ближе к столу Сел, обвив лапы хвостом, и наблюдал за происходящим. Иногда он наклонял голову, принюхивался, но к активным действиям пока не приступал. Словно ждал, когда мы увлечемся обедом и потеряем бдительность. И я невольно усмехнулся, чувствуя, будто, наконец, оказался дома. В кругу семьи.

Это ощущение не пришло резко. Встало на место, как кусочек мозаики, который делает картину полной. Как будто всё вокруг давно уже было таким, а я только сейчас это заметил.

Я взял ложку, но не спешил есть. На секунду задержал взгляд на столе, словно пытаясь запомнить этот момент. А затем принялся за еду. И тепло медленно разошлось по телу, снимая усталость, которую я до этого даже не замечал.

– Просто потрясающе, – произнес я, и Никифор кивнул, явно довольный похвалой.

– Ну уж всяко получше этих городских блюд, которые в тамошних едальнях подают, – ответил он.

– Святая правда, – согласился Морозов.

Мурзик тем временем переместился ближе к стоявшему на столе, сиходящему паром заварочному чайнику, вытянул шею, принюхался

– Даже не думай, – не глядя на зверька спокойно сказал Никифор

Мурзик замер. Повернул голову в его сторону и медленно моргнул. А затем отвернулся с видом глубоко оскорблённого достоинства. В несколько широких прыжков добежал до подоконника и скрылся за занавеской.

Я усмехнулся:

– Когда‑нибудь он всё‑таки добьётся своего.

– Только не сегодня, – отрезал домовой. – Не в мою смену.

Сидевшие за столом тихо рассмеялись, оценив шутку. Я же взял ложку и принялся за еду. И за столом снова воцарилась тишина…

Глава 17

Медведик

После трапезы Марина неспешно поднялась на ного. Она аккуратно поправила подол платья, провела ладонью по ткани, словно проверяя, всё ли на месте и не осталось ли на складках случайной крошки.

– Вы намерены дочитать ту книгу, которую я у вас видел? – спросил Дроздов, повернув голову в сторону сестры.

– Книгу? – раздался вдруг голос Губова и я обернулся.

ГУбов стоял в дверном проеме. Он неожиданно, словно вырос из дверного проёма и сразу привлёк к себе внимание. Вопрос его прозвучал удивлённо, почти настороженно, будто само слово «книга» показалось Роману Победовичу событием, требующим пояснений.

– Какую?

Мужчина выглядел растрёпанным, словно только что поднялся с постели и ещё не успел окончательно проснуться. Он пригладил волосы ладонью, но пряди всё равно торчали в стороны. Пуговицы на рубашке были застёгнуты через одну, и этот мелкий беспорядок выдавал поспешность, с которой он собирался, стараясь выглядеть собранным, хотя сон ещё не до конца отпустил его.

– Книгу по Северской истории, – с готовностью пояснила сестра.

Домовой молча подошёл к гостю вплотную, внимательно оглядел Победовича с головы до ног и без лишних слов принялся поправлять на нём рубашку. Сделал это обстоятельно, сосредоточенно, словно приводил в порядок не человека, а важный предмет интерьера, за который отвечал лично и безоговорочно.

Он подтянул ворот, расправил складки на плечах, аккуратно провёл ладонью по груди, проверяя, ровно ли лежит ткань, и только после этого недовольно покачал головой.

– Здесь же барышни, – пробурчал он наставительно, не поднимая взгляда. – Чего же вы так расхлястались?

Сказано это было без злости, с самым строгим хозяйским укором, который не допускает возражений.

– Чего сделал? – живо уточнил Победович.

Директор заповедника сразу оживился, услышав новое, любопытное слово, и я заметил, как он вынул из кармана маленький блокнот с кожаной обложкой. Перевернул страницу, приготовился записывать и посмотрел на домового с неподдельным интересом, как ученик на наставника.

– Не одеты вы как положено, – вздохнул Никифор, чуть смягчившись, но всё ещё оставаясь серьёзным. – Негоже в таком виде показываться на глаза девицам.

В его словах слышалась забота о репутации дома.

– Думаете, что не смогут устоять? – Роман усмехнулся и неторопливо заправил рубаху под пояс брюк, делая это с нарочитой аккуратностью, словно хотел показать, что к совету он прислушался, но всё же не лишён чувства юмора.

В его голосе прозвучала лёгкая ирония, без насмешки, больше для поддержания разговора, чем из желания поддеть собеседника.

– Думаю, что князь не одобрит такого, – сурово произнес Морозов.

Сказал он это коротко, словно поставил точку в нужный момент разговора. Но при этом выглядел довольным, почти весёлым, будто ожидал продолжения этой небольшой сцены.

– Князь у нас прогрессивный, – отмахнулся Губов.

Он произнёс это с уверенностью человека, который не видит в происходящем ничего предосудительного. В его голосе прозвучала лёгкая бравада, но без дерзости. Казалось, что он пытается сохранить достоинство перед лицом строгого домового и внимательных взглядов окружающих.

Я отметил, что он сказал «у нас», и невольно вскинул бровь. Слово прозвучало слишком уверенно, будто он уже не гость, а человек, давно обжившийся в особняке и принявший их как свои. Кажется, оговорку заметили и другие домашние.

Вера отложила ложку осторожно и взглянула на гостя уже по‑новому. Мне отчего‑то не особенно понравился этот её задумчивый взгляд. В нём было слишком много интереса. Подумалось вдруг, что она не должна так смотреть на гостя с таким вниманием. Мысль оказалась неожиданной, почти чужой, и я сам удивился тому, что она возникла.

Я мигом смутился собственных мыслей и невольно откашлялся, стараясь вернуть разговор в привычное русло и привлечь внимание к себе. Жест этот вышел чуть громче, чем требовалось, но зато сразу снял ту неловкую тишину, которая успела поселиться в столовой.

– Вы уж постарайтесь держать себя в форме, – мягко обратился я к Губову.

– И приходить к трапезе вовремя, – добавил Никифор.

В его словах слышалась не досада, а искренняя убеждённость, что дом должен жить по установленному ритму, где у каждого дела есть своё время и место.

– Простите, – столичный гость развёл руки в стороны, будто хотел сразу показать, что не спорит и готов признать свою вину. – Никак не могу привыкнуть к местному распорядку.

Он сказал это искренне, без попытки оправдаться.

– Да и спится здесь по утрам особенно сладко, – добавил он уже мягче, с невольной улыбкой. – Даже несмотря на эти звуки из леса.

– Какие звуки? – насторожился я, сразу уловив в его словах что‑то лишнее, небрежно обронённое, но требующее внимания.

В наших местах случайных звуков не бывает, особенно по ночам, и потому любое упоминание о них заставило насторожиться.

Губов тем временем занял место за столом. И сделал это осторожно, будто боялся снова нарушить установленный порядок. Он с благодарностью обеими руками принял от домового тарелку с кашей, чуть кивнув, словно получал не просто еду, а знак примирения.

Никифор заботливо добавил в кашу щедрый кусочек масла. Этот жест был понятен всем без слов: гость не впал в немилость и в месте за столом ему не отказано. Подобные знаки от домового говорили больше любых речей.