Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 262

– Сестра обо всём знает, – спокойно подтвердил я.

Внутри меня, правда, всё немного сжалось: я прекрасно представлял, как Морозов относится к вопросам секретности. Сейчас он мог потребовать от Марины клятву молчания, расписку, три свидетеля и подпись под Законом о неразглашении, желательно кровью.

Но Марина сидела так спокойно, словно разговор о домовых, белках и отварах был для неё не чем‑то необычным, а одной из тем светской беседы.

И я только надеялся, что воевода воспримет это спокойно. Но вместо ожидаемого допроса Морозов лишь окинул Марину внимательным, почти хищным взглядом, словно оценивая нового бойца. Потом губы его тронула кривая усмешка.

– Вам придётся держать язык за зубами, когда вернётесь в столицу, – заявил воевода с таким нажимом, что даже стены, кажется, слегка напряглись.

Марина лишь спокойно улыбнулась. Она всю жизнь провела среди столичных слухов и пересудов, и ей трудно было напугать её обязательством молчания.

Но прежде чем кто‑либо успел что‑то добавить, со стороны лестницы раздался голос:

– Можно подумать, в Петербурге поверят в сказки про нечисть.

Мы обернулись одновременно, будто по команде.

Вера шла мимо нас к кухне, держа перед собой поднос, полный пустых чашек из‑под чая. Двигалась она легко, грациозно, будто переносила что‑то бесконечно более хрупкое, чем посуда.

– Вы тоже знали? – поражённо спросил я.

Девушка остановилась, чуть повернула голову, ровно настолько, чтобы мы увидели её ироничную усмешку.

– Я здесь родилась, – спокойно напомнила Соколова и, как и воевода, едва заметно усмехнулась. – Конечно, я понимала, что здесь происходит. Но когда уехала из Северска, сумела убедить себя, что всё это мне просто мерещилось. Знаете, как бывает у детей, которые придумывают истории, в которые взрослые не верят.

Она говорила мягко, словно делилась чем‑то очень личным, но привычным.

– Но стоило немного здесь обжиться… – продолжила Вера, уже двинувшись к выходу.

Она остановилась в дверном проёме, словно на миг задумалась, стоит ли говорить дальше. Затем всё‑таки бросила через плечо не оборачиваясь:

– Я вспомнила то, о чём мама просила не думать. И теперь многое видится мне по‑другому.

С этими словами она исчезла в коридоре, растворившись в полумраке.

В гостиной повисло молчание. И я заметил, что Морозов смотрел ей вслед с таким выражением, что я бы никогда не заподозрил его в чём‑то подобном. В глазах воеводы появилось нечто вроде печали или сожаления. Мне подумалось, что в недосказанном он увидел судьбу, которую не может изменить.

Но уже через секунду воевода тряхнул головой, словно отгоняя лишние мысли, и его лицо вновь обрело привычную суровую уверенность.

Как будто ничего этого не было: ни признания Веры, ни хрупкой правды, сказанной вполголоса.

– Удивительно, что никто не знает о нечисти, – произнесла Марина, задумчиво постукивая пальцем по подлокотнику. – Она ведь не только здесь обитает, верно?

Она взглянула на воеводу с таким детским любопытством, что даже мне стало интересно, что он сейчас скажет.

Морозов откашлялся, будто готовился читать лекцию и коротко кивнул:

– Всё верно, – спокойно подтвердил он. – Нечисть живёт повсюду. Но только здесь её куда больше, чем в остальной Империи.

Марина придвинулась на самый краешек кресла: так близко, что казалось, ещё чуть‑чуть, и она свалится на ковёр от избытка ожидания.

– И почему? – спросила она, глядя на воеводу широко раскрытыми глазами.

Он слегка приподнял бровь, будто удивлялся, что ей никто раньше этого не объяснил.

– Здесь им спокойнее, – ответил он, глядя куда‑то в сторону окна, где лениво мерцал солнечный луч. – Вокруг много своих.

Марина моргнула:

– Своих?

– Старший народ, – пояснил он. – Те, кто были здесь до нас. Они ловко отводят глаза тем, кто знать о них не должен.

Он чуть качнул головой, словно прислушиваясь к чему‑то давно отзвучавшему:

– За тенью сильного легко прятаться. Люди идут, смотрят – и видят ровно то, что им позволили узреть. Остальное просто… проходит мимо.

Марина слушала, наклонившись вперёд, будто боялась пропустить хоть слово.

– Получается, – протянула она, – что люди и нечисть… давно живут рядом, просто никто этого не замечает?

Морозов медленно кивнул:

– Именно так.

Марина тихо выдохнула – смесь восхищения, лёгкого страха и искренней благодарности за то, что ей открыли маленькую дверцу в огромный, скрытый мир.

А я подумал, что сестре, пожалуй, удивительно идёт это новое восприятие Северска.

Княжество действительно умело менять людей. Иногда мягко, порой резко, но всегда по‑своему.

– Зачем? – просто, почти по‑детски спросила Марина. – Зачем им прятаться?

Морозов замялся. Он подбирал слова так, чтобы не отпугнуть собеседницу суровой правдой.

– Потому что не всякая нечисть может постоять за себя, – ответил он наконец, чуть смягчив голос. – Не все они сильные. Есть те, кого люди легко могут обидеть.

– Кому это вообще придёт в голову? – искренне удивилась сестра, распахнув глаза так широко, будто слушала невероятную сказку.

Воевода хмыкнул, но без насмешки, скорее так, как человек реагирует на чью‑то чистоту, непривычную для его мира.

– Тем, кто мечтает избавиться от болезни или старости, – пояснил он. – Или тем, кто уверен, что сердце кикиморы поможет выигрывать споры в суде.

Марина прижала пальцы ко рту, едва сдержав изумленный вздох.

Морозов вздохнул тоже и покосился на меня, будто проверял, не слишком ли прям он был:

– Простите мою откровенность, Марина Арсентьевна, – произнёс воевода уже мягче, чем когда‑либо говорил с кем бы то ни было. – Вы очень добрая, княжна. Честно скажу: мне и странно, и радостно видеть такого человека, как вы.

Она слегка смутилась, но не отвела взгляда.

– Учитывая, – продолжил он, приглаживая волосы, – что росли вы в столице, где слишком многое может испортить натуру аристократа. Там даже воздух учит считать выгоду.

Он ненадолго замолчал, собираясь с мыслями.

– Но люди бывают жестоки, – тихо добавил он. – Старший народ не просто так старается не попадаться людям на глаза.

Слова его прозвучали ровно, без излишней драматичности, но в их глубине чувствовалось что‑то старое, знакомое, прожитое.

А Марина слушала и, кажется, впервые по‑настоящему понимала, почему этот край такой, и почему его нужно беречь.

– Но они ведь сильнее, – возразила Марина и почти сразу добавила, нахмурившись, – Большая часть – так уж точно.

Морозов покачал головой, понизив голос так, будто делился тайной, которую не принято произносить даже в пустой комнате:

– Старший народ имеет одну слабость, о которой не говорят вслух. Да, живут они долго. Да, сильнее большинства человеков, быстрее, хитрее, тоньше чувствуют мир. Но при всём этом… они почти не рождаются.

Марина моргнула. Воевода продолжил, глядя куда‑то вбок, будто видел перед собой не нас, а воспоминания:

– Для любого представителя нечисти найти себе пару – большая удача. Обзавестись детьми – почти чудо. Каждый новый малыш – редкость, подарок, настоящая драгоценность.

Он сделал небольшую паузу, позволяя словам впитаться в воздух.

– Люди же, хоть и живут меньше, от подобных трудностей не страдают. Когда гибнет человек – это трагедия семьи или города, – сказал он мягко, без тени цинизма. – Но когда уходит кто‑то из старшего народа, то заканчивается эпоха. Рушится часть мира.

Марина тихо вдохнула.

– Порой эти потери невосполнимы, – повторил он, уже почти шёпотом. – Без лешего лес становится сиротой. быстро дичает. В чащах поднимается тьма – та, что не знает ни жалости, ни меры. И эта тьма выходит к людям не для того, чтобы играть.

При этих словах Морозов остановил взгляд на огне в камине. Оранжевые отблески плясали в тёмных зрачках, словно отражали то, что он пережил когда‑то давно.

В этот момент мне показалось, что воевода говорит не о лесах, не о старшем народе – а о себе. О той эпохе, которая закончилась и для него.