Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 233

– Как и вы, – отрезал я.

– И как бы я это сделал? – удивился собеседник.

– А как бы она смогла? – парировал я.

– Ведьма может справляться с такими вещами, – уверенно заявил воевода и взял один из ломтей пирога, из которого тонкой ниточкой потянулся расплавленный творог с крошевом зеленого лука.

Мужчина откусил кусок и застонал от удовольствия.

– Прямо как у Никифора, – с набитым ртом проговорил он.

– Ведьмы и не такое могут, – предположил я и краем глаза заметил, как воевода замер.

Потом откашлялся и напомнил:

– Она сказала, что не готовила это сама.

– Она могла постесняться признаться в этом. Или…

– … солгать, – закончил за меня воевода и с трудом проглотил прожеванный кусок.

Морозов смерил потемневшим взглядом пирог, чашку с дымящимся напитком, потом ломоть в своей ладони. И в его глазах было столько страдания и боли, что я немного растерялся. Потому как не был готов к ранимости этого обычно уверенного в себе мужчины.

– Думаете, что это ее стряпня? – подозрительно тихо уточнил Владимир Васильевич.

– Поверьте, такие пироги стоят риска, – заявил я, выбирая второй ломоть. – Вы все равно уже откусили. Поздно пятиться.

Морозов насупился, метнул в мою сторону еще один мрачный взгляд. А потом в несколько укусов доел ломоть, который держал в руке. Следом он взял еще один с блюда и прокомментировал свои действия:

– Ведьма ведь и воду в графине могла заговорить. Так что поздно метаться.

Мне подумалось, что на самом деле он нашел себе причину не страдать от голода.

После трапезы я собрал посуду и встал на ноги, собираясь отнести поднос в приемную.

– Я сам, – тихо вызвался помочь воевода и оттеснил меня в сторону.

– Уверены? – на всякий случай уточнил я.

– Я умею признавать свои ошибки, – громко сказал Морозов, а потом тихо, только для меня добавил, – Не хочу, чтобы она на меня затаила злобу.

Я покачал головой, решив не мешать мужчине совершать подвиг. Когда воевода вернулся, я заметил, что он был немного покрасневший, словно оказался смущен. Но говорить ничего не стал, вновь заняв место у окна.

Часы медленно ползли вперёд. Солнечные полосы на полу меняли угол. А люди всё шли и шли. И мне казалось, что потоку не будет конца.

К вечеру света в кабинете стало не хватать. Солнце ушло за старые крыши, и длинные тени распластались по полу. Я включил лампу, и мягкий янтарный круг осветил бумаги и мои усталые руки.

Последний посетитель вышел из кабинета, нерешительно оглянувшись на меня и тихо поблагодарив. Я кивнул, провёл рукой по лицу и медленно поднялся. И когда дверь за посетителем закрылась, в кабинете повисла тишина.

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как ноют плечи и саднит от долгих разговоров горло. Вновь посмотрел на Морозова.

– Всё? – спросил он.

Я пожал плечами и собрался было ответить, что не знаю, но в этот момент дверь в кабинет приоткрылась, и в помещение заглянула секретарь:

– Это был последний посетитель на сегодня, Николай Арсентьевич, – произнесла она, и я кивнул:

– Хорошо, спасибо, – хрипло произнес я и прокашлялся.

Альбина скрылась в приемной. Воевода поднялся с кресла и расправил плечи:

– Пора домой, Николай Арсентьевич, – устало произнес он.

– Все так, – согласился я.

Мы вышли в опустевшую приемную, в которой тоже царила тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов. Я взглянул на циферблат и удивленно поднял брови: почти девять вечера. Альбина Васильевна сидела за столом, дописывая что‑то в свой ежедневник. И едва мы показались в помещении, она оторвалась от своего занятия, взглянула на нас. И я заметил, как покраснели ее усталые глаза. Она попыталась улыбнуться.

– Прошу, составьте мне расписание приёма, – произнёс я, подходя к столу секретаря. – Два дня в неделю. И пусть жители записываются заранее. Чтобы не было сегодняшней суматохи.

– Конечно, – быстро отозвалась она и добавила. – Ещё… Может, стоит повесить в холле объявление с графиком приема?

– Повесьте, – ответил я. – И еще можно написать объявление в газете, что князь проводит прием жителей.

Она кивнула. В её взгляде мелькнуло то самое чувство: радость, что ее предложение было одобрено. И немного гордости.

– Отдыхайте, Альбина Васильевна, – добавил я мягче. – Сегодня вы меня здорово выручили.

Щёки секретаря порозовели.

– Служу Северску и князю, – ответила она и бросила вороватый взгляд на воеводу, который слишком пристально рассматривал носки своих ботинок.

Я только кивнул и направился к выходу. Уже у дверей остановился и не оборачиваясь, произнес:

– Доброй ночи.

– Доброй, – послышался из‑за стола голос секретаря.

Мы вышли в коридор, спустились в холл и вышли на улицу. На крыльце нас встретила вечерняя прохлада, пахнущая цветами с клумбы и мокрыми листьями. Я на секунду замер, глубоко вздохнув и пытаясь привести голову в порядок. Небо переливалось холодными оттенками, словно стекло, в котором застыли первые звёзды.

– Тяжелый день, – послышался за моей спиной голос Морозова.

– Все так, – не стал отрицать я. – Но достаточно плодотворный.

Мы спустились по ступеням и подошли к машине. Я сел на пассажирское сиденье, Морозов обошел авто и занял место за рулем. Повернулся ко мне и уточнил:

– Домой?

Я устало кивнул и откинулся на спинку сиденья. Воевода завел двигатель, машина тихо завелась, фары разрезали сумрак, и авто плавно выехало на дорогу.

Я устало смотрел на дома Северска, окна которых светились золотыми прямоугольниками: кто‑то ужинал, кто‑то накрывал на стол, кто‑то ругался, кто‑то смеялся, кто‑то читал газету или смотрел телевизор. Кто‑то проводил время с семьей. И мне вдруг подумалось, что всех этих людей объединяет одно: все они надеются, что новый Северск станет лучше.

– О чем задумались, князь?

Голос воеводы вырвал меня из раздумий. Я отвлекся от окна, взглянул на сидевшего за рулем Морозова и просто ответил:

– О переменах.

– Это дело нужное, – произнес Владимир. – Только они должны быть к лучшему.

– Для того и стараемся, – устало произнес я.

Машина выехала за город, и воевода прибавил газу, заставив авто полететь по шоссе.

Мы подъезжали к дому, когда густой сумрак уже окончательно лег на окрестности. Окна усадьбы мягко светились, разбавляя темноту уютным теплом. Где‑то в саду кричала поздняя птица, а ветер доносил запах влажной травы и хвои.

Морозов припарковал машину у крыльца. Двигатель затих, и тишина накрыла нас неожиданно плотным, почти осязаемым слоем. Я выбрался из автомобиля и медленно потянулся, чувствуя, как ломит спину и ноют плечи после долгого дня.

– Прибыли, князь, – произнес он.

Я кивнул. Открыл дверь и только сейчас заметил на террасе два силуэта. Нахмурился, но в следующую секунду услышал знакомые голоса.

– И что же ты ему ответил?

– А что я должен был сказать? – вторил другой, усталый, но спокойный, как старый дуб. – Ты же знаешь, что он у нас с характером.

Я поднял брови и обменялся коротким взглядом с Морозовым. Воевода нахмурился, явно узнав голос гостя:

– Интересно, что ему нужно?

– Сейчас узнаем, – коротко ответил я и вышел из авто. Поднялся по ступеням крыльца и остановился у столика, за которым сидели Иволгин и Никифор, в неизменном фартуке, с полотенцем, перекинутым через плечо Судя по счастливому лицу домового, разговор был у них интересный. А на столе стоял заварочный чайник и две чашки.

Леший сидел так, как сидят те, кто бывает в гостях не слишком часто: прямо, с непроницаемым лицом. Он снял кепку, положив ту на колено, и в коротких волосах виднелись хвойные иголки.

Едва я подошел к столу, разговор мигом стих. Иволгин и Никифор посмотрели на меня, а через мгновение, на лице домового проступила довольная улыбка:

– Князь вернулся! – произнес он.