Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 231

Воевода открыл было рот, но не успел ничего добавить, потому что в кармане моего пиджака завибрировал телефон. Я вынул аппарат, с удивлением взглянул на экран, на котором высвечивался номер Альбины.

Я принял вызов:

– Да, слушаю.

– Доброе утро, Николай Арсентьевич, – послышался из динамика голос секретаря. – Я приняла дела в Управе. Сама ввела себя в должность, хотя ваша подпись все же нужна на документе. По крайней мере, для бухгалтерии. Я ведь не буду работать бесплатно.

– Конечно, – смущенно согласился я.

– У нас… накопилось много обращений от горожан. Некоторые уже приходят второй день подряд. И… спрашивают, когда вы будете принимать жалобщиков.

Я перевёл взгляд на Морозова и произнес.

– Буду в управе через десять минут.

– Жду вас, – коротко ответила женщина.

Я завершил вызов, убрал телефон в карман и произнес.

– Едем в управу.

Морозов без лишних вопросов повернул ключ, и машина тронулась, плавно выезжая на дорогу.

Когда воевода притормозил у крыльца управы, я чуть рот не приоткрыл от удивления. Обычно у здания не было ни души. Сегодня же здесь царило оживление, редкое для столь раннего часа и для Северска в принципе.

У лестницы толпились люди: кто‑то подпирал перила, переминаясь с ноги на ногу; кто‑то горячо спорил с соседкой; пожилой мужчина в поношенном пиджаке бережно листал потрепанные бумаги. Несколько молодых женщин, стоя чуть поодаль, взволнованно обсуждали что‑то шёпотом, то и дело оглядываясь на дверь.

Но едва только машина остановилась у здания управы, гвалт мигом стих. Все взгляды были обращены на наше авто. И от этого я невольно поежился.

– Странное дело, – произнес я, рассматривая через окно собравшихся у крыльца людей. – Вроде бы я еще не назначил приемные дни.

– Не иначе как козни этой ведьмы, секретаря вашего, – буркнул воевода. – Говорил я вам, Николай Арсентьевич, что жди от нее беды.

– Разберемся, – ответил я. Вздохнул, собираясь с силами, и открыл дверь авто.

– Пожалуй, я пойду с вами, – добавил Владимир. – А то мало ли.

Я кивнул. Мы вышли из машины. Холодный воздух сразу обдал лицо. В толпе прокатилась лёгкая волна шепота. Не тревога, скорее… ожидание. И надежда, перемешанная с осторожностью.

Словно по невидимому сигналу, народ послушно расступился, пропуская меня к дверям.

– Спасибо, – растерянно ответил я и поднялся по ступеням. Морозов шел чуть впереди. Молчаливый, прямой, словно срубленный из цельного куска дуба. Он цепко осматривал собравшихся на случай быстрого пресечения возможных происшествий.

У двери я на секунду замедлил шаг, сделал вдох, чтобы собрать мысли, и вошёл в здание.

Народу в холле было не меньше. Голоса дробились о каменные стены, сливаясь в глухой гул, похожий на шум прибоя. Не громкий, но постоянный, давящий на виски. Кто‑то уже успел занять лавки у стен, кто‑то стоял, держа в руках аккуратно сложенные бумаги, кто‑то шептался, оглядываясь на входную дверь. Всё это напоминало улей, который по какой‑то причине проснулся раньше срока, и теперь не знал, что делать с избытком энергии. Особенно на этом фоне выделялся обычно разгадывающий кроссворды дружинник, который теперь стоял у лестницы, цепко контролируя все помещение. И я невольно отметил, что от того расслабленного мужчины, что днями сидел за стойкой, не осталось и следа. У ступеней стоял человек, который знал свое дело:

– У князя важные дела, – спокойно пояснял он какому‑то мужчине, который стоял рядом с ним. – На то он и князь. Приедет, не сомневайтесь.

– Уже приехал, – громко произнес стоявший чуть впереди меня Морозов.

Гул мигом стих. Словно северский ветер прошёл по помещениям, приглаживая каждое слово и шёпот.

– Николай Арсентьевич прибыл! – шепнул кто‑то.

– Вот и сам мастер, – откликнулся другой.

– Гляди, какой ещё молодой…

– Красивый…

– Тише ты, услышит…

Я почти физически почувствовал, как ко мне липнет чужое ожидание. Кивнул присутствующим и направился к лестнице. Воевода шел чуть впереди, как ледокол, рассекающий замерзшую воду. Его присутствие действовало на людей как успокоительное: на него смотрели, как на скалу, которая не сдвинется ни при каких обстоятельствах. И народ расступался плавно, будто по невидимой команде.

Мы поднялись на второй этаж, я вошел в приемную. Морозов последовал за мной.

Солнце пробивалось через высокие окна приемной ленивыми полосами золотистого света, и в них плавали пылинки, похожие на крошечные искры.

Кабинет секретаря изменился. На стене появилась картина в золоченой раме, на которой кто‑то мастерски изобразил домик на лесной поляне. На подоконниках появилось несколько горшков с цветами, в углу стоял столик с чайником и небольшой вазочкой, полной круглых румяных печенек.

Альбина Васильевна уже сидела за столом в приемной. Её волосы были убраны в тугой узел с парой выбившихся прядей. Под глазами залегли лёгкие тени, а сами глаза покрасневшими, верный признак усталости и недосыпа.

Едва мы вошли в помещение, она подняла взгляд и улыбнулась. Правда вышла эта улыбка натянутой, будто вымученной. Слегка оправила пиджак, стараясь казаться спокойнее, чем была на самом деле:

– Доброе утро, Николай Арсентьевич, – произнесла она и взяла лежавшую на краю стола папку. – Вот. Я рассортировала всё по важности: от срочных к… тем, что могут подождать.

С этими словами, она бросила короткий, настороженный взгляд на Морозова. Как будто интуиция подсказывала ей что‑то о воеводе, что она не решалась озвучить. Воевода ответил спокойным, чуть сонным взглядом человека, которого ничего не выбьет из равновесия, но Альбина всё равно не спешила отвернуться.

– Спасибо, – поблагодарил я секретаря и взял папку.

– Ой, да было бы за что, – отмахнулась та, но я заметил, что на её щёках проступил лёгкий румянец.

– Разве на сегодня назначен прием? – поинтересовался я.

– Вы про людей в холле? – уточнила Альбина. – Нет, просто люди хотят подать обращения и интересуются, когда их рассмотрят. Я могу…

Я покачал головой:

– Раз уж все сегодня собрались, я приму горожан и выслушаю их просьбы, жалобы и предложения. Только сперва ознакомлюсь с бумагами. Дайте мне несколько минут. И предупредите дружинника, чтобы он оповестил людей внизу. После того как прием закончится, мы составим расписание, когда люди смогут пообщаться со мной лично.

– Хорошо, – растерянно произнесла секретарь.

– Спасибо. Я скажу, когда начинать пускать людей, – ответил я и направился к дверям.

Мы вошли в кабинет, и Морозов прикрыл за нами дверь. Я сел за стол, положил перед собой папку и открыл ее. И принялся перебирать листы с отпечатанным текстом. Скорее всего, Альбина оцифровала все обращения, чтобы мне было проще читать. Внизу каждого листа было от руки написано «Принято в производство», дальше стояли фамилия, инициалы секретаря и дата. А ниже виднелась подпись заявителя.

– С каждым днём их будет больше, – тихо произнёс Морозов. – Только вот… сможем ли мы всё это вытянуть?

– Сможем, – не отрываясь от своего занятия, уверенно ответил я. – Если продолжим работать так же. А ещё – если не будем бояться иногда сказать «нет». Важно расставлять границы.

Воевода усмехнулся:

– Вы говорите как старый управитель, Николай Арсентьевич.

– Я только учусь, – спокойно ответил я и добавил, – Мне теперь кажется, что мой отец не был таким уж тираном. Просто у него всегда было много работы.

На некоторое время в кабинете воцарилась тишина. Я принялся читать просьбы отремонтировать дорогу, восстановить освещение на одной из улиц, разобраться с водоснабжением в дальнем посёлке, проверить деятельность табачной лавки.

– Странное дело, – пробормотал я, перебирая бумаги.

– О чем вы? – уточнил Морозов. Я поднял на него взгляд. Воевода стоял у окна, сложив руки за спиной и глядя на собравшихся людей. Луч света, пробившийся через жалюзи, ложился на его лицо, разделяя его наполовину светом и тенью.