Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 209

– Ушел уже, – сообщил распорядитель. – Скажу я вам: горазд это пришлый поесть. Толку, что тощий как щепка, а ухи умял две порции и карпа подчистую. Наверное, командировочные у него знатные, – с осуждением, но и долей зависти добавил он. – Но подарки не берет…

– Что? – удивленно переспросил я, не до конца понимая, куда ведет собеседник.

– Ну, как же, – парень понизил голос, наклонился чуть ближе. – Мы люди простые, но понимаем: ежели ревизор пожаловал, то не для того, чтобы брюхо набить. А ради того, чтобы найти нарушения, донести…

– Куда донести? – с иронией осведомился Морозов.

– Куда полагается, – с важностью произнес распорядитель и поднял палец к потолку, словно там был сам столичный надзор. – Никто же не знает, что именно он приехал проверять. Но все понимают: из столицы просто так сюда никто не припрется. Здесь, знаете, климат не тот, чтоб в гости кататься.

Он замялся, поймал мой взгляд и виновато опустил глаза.

– Уж простите, Николай Арсентьевич, – поспешно добавил он. – Вы другое дело. Вы сюда не просто так приехали, а край поднимать. С колен, так сказать.

Я приподнял брови. Фраза звучала так, будто её заранее готовили к праздничной речи, но сейчас она показалась неуместной.

Воевода же вовремя подоспел на помощь. Он мягко, но ощутимо толкнул меня локтем под рёбра, словно прося не разводить полемику.

– Так что произошло? – голос Морозова стал таким строгим, что даже если бы рядом оказался жандарм, тот, пожалуй, вытянулся бы в струнку и начал оправдываться ещё до вопроса.

– Мы… попытались дать ему откуп, – отрапортовал парень, глядя куда‑то в пол.

– Чего? – опешил я, решив, что ослышался.

– Ну, как откуп, – забормотал распорядитель, смутившись ещё сильнее. Он теребил край жилета, словно надеялся, что ткань подскажет нужные слова. – Подарок, понимаете? Скромный. Ну, чтобы человек из столицы не подумал, будто у нас здесь скупо живут. Мы… э‑э… вложили в папку с меню конвертик и подали ему на стол. Всё чинно, как положено.

Морозов медленно выдохнул и, не глядя на меня, пробормотал сквозь зубы:

– Северская дипломатия во всей красе.

– А дальше? – уточнил я, уже предчувствуя неладное.

– А дальше… – парень всплеснул руками, – он подозвал официанта и вручил ему конверт обратно. Сказал, что, мол, кто‑то, видимо, потерял документы. Мы сперва решили, что он ловко выдернул оттуда купюры, а конверт пустой вернул. Но нет

Распорядитель развёл руки, опустив голос почти до шёпота:

– всё на месте. До рубля. Ни одной купюры к рукам не прилипло.

Парень произнёс последнее с такой болью, будто речь шла не о взятке, а о личной утрате. Я невольно покачал головой, стараясь сохранить серьёзность.

– То есть, человек из столицы отказался от денег и честно вернул конверт?

– Точно так, – мрачно кивнул распорядитель.

– Дела… – протянул воевода, глядя исподлобья, и покосился на меня так выразительно, будто прямо приглашал: ну, княже, вот теперь твоя очередь читать нотации.

Я не подвёл.

– Не стоит давать взятки, – сказал я негромко, стараясь, чтобы звучало спокойно, без нравоучения. – Это скверная привычка, от которой стоит избавляться.

Распорядитель вспыхнул, как ошпаренный, и поспешно замахал руками:

– Да о чём вы говорите, князь? – в голосе его звучало искреннее возмущение. – Слово‑то какое буржуйское – «взятка»! Да разве это она? Всего лишь скромный подарок, рублей на двадцать пять…

Он осёкся, заморгал, потом вздохнул и закатил глаза так, что стало ясно: его осенила мудрая мысль.

– Вот же я дубина… – пробормотал он с досадой. – Надо было не меньше тридцати давать, чтобы не обидеть человека.

– Великодушие в чистом виде, – усмехнувшись, не удержался Морозов.

– Да я же не про то! – замахал руками распорядитель. – Ну как этот ревизор из столицы, а ему дарят двадцать пять рублей? Проверяющий этот ведь наверняка обученный, грамотный, всё понял. Заглянул в конверт, оценил щедрость и решил, что над ним насмехаются. Вот и вернул, с обидой, понимаете?

Я медленно провёл ладонью по лицу, стараясь не выдать улыбку.

– Гениальная логика, – тихо сказал я. – То есть, если ревизор взял бы тридцать рублей, то всё было бы по совести?

– Ну… конечно, – кивнул парень, не улавливая иронии. – Тридцать – это уже уважение. А двадцать пять… сами понимаете, недостаточно для важного человека.

На распорядителя было больно смотреть. Он побледнел до мелового оттенка, губы подрагивали, а взгляд метался, не находя за что зацепиться. Казалось, что ноги его вот‑вот подломятся, и он рухнет прямо на кафель.

Морозов среагировал мгновенно. Подошёл, ухватил его за локоть крепко, но без грубости, и отвёл к ближайшему стулу. Парень не сопротивлялся, а просто сел, как марионетка, у которой обрубили ниточки.

Воевода взял со стола графин, плеснул себе в ладонь воду и резким движением бросил в лицо бедняге. Капли разлетелись, ударившись о щеки распорядителя.

– Соберись, – коротко велел Морозов. Голос его был не громким, но в нём звучала та твёрдость, которой не ослушаются ни дети, ни пьяницы, ни испуганные люди.

Парень моргнул, вдохнул, и на мгновение в нём даже появилась жизнь. Он растерянно провёл рукой по лицу, убирая воду, потом опёрся на стол и выдохнул:

– Что же теперь будет?.. – спросил он глухо, почти шепотом, словно говорил не нам, а самому воздуху. – Этот приезжий ведь теперь сообщит… кому надо…

Морозов молча поднял брови, ожидая продолжения.

– И там нас не просто закроют, – распорядитель всё так же глядел куда‑то вдаль. – Нас ведь и на каторгу отправить могут… А что мне теперь делать‑то, господа?

– Для начала перестать паниковать, – ответил я спокойно. – Ревизор, как вы сказали, уехал сытым, судя по вашему рассказу.

Распорядитель вздохнул и пожал плечами.

– Хотел, как лучше, – пробормотал он. – А вышло как всегда.

Парень икнул и поднял на меня покрасневшие глаза. На миг в них мелькнуло что‑то вроде надежды. Потом парень резко вскочил и рухнул передо мной на колени, схватив за штанину.

– Княже, спасите, – выдохнул он, сбивчиво, почти шёпотом. – Вся надежда только на вас. Не дайте супостату нас погубить… добрых людей… Помогите, не оставьте в беде.

– Да что же я сделаю, – растерянно сказал я.

– Только вы и можете, Николай Арсентьевич! – завыл распорядитель, дергая ткань. – Больше некому урезонить этого ревизора проклятущего! Видите ли, подарок ему не по сердцу. Мало ему… А ежели у нас больше никогда не бывало припасено? А ежели мы не богаты? Так за это что… на каторгу? Не дайте в обиду, княже!

На его крики из кухни высунулась пара работников. Один держал половник, другая сжимала в руке полотенце. Оба смотрели на меня с одинаково растерянным видом. С каждой секундой людей становилось больше. Все были бледные, испуганные и с той самой надеждой во взглядах, которую лучше не видеть.

Морозов нахмурился, шагнул вперёд.

– Встань. Дыши, – коротко велел воевода. – Никто вас не на каторгу не потащит. Разберёмся спокойно, без воплей.

Распорядитель всхлипнул, кивнул. Плечи его мелко дрожали.

– Князь всё решит, – уверенно сказал воевода и взял парня за плечо. – Вставай. Негоже по полу ползать, хоть он у вас и чистый.

– Чистый, Владимир Васильевич, – торопливо заверил распорядитель, поднимаясь и вытирая ладонью колени. – У нас везде порядок. И крысы здесь отродясь не водились. То кот был. Мелкий какой‑то, но кот. Иначе бы моя молитва от крыс обязательно сработала бы. Никогда не подводила…

Он осёкся, поняв, что сказал лишнее, и украдкой глянул меня и воеводу.

– Мы это знаем, – спокойно ответил Морозов, словно не заметив заминки. – И после того случая с котом даже трапезничать к вам приходили, – он сделал ударение на последних словах. – А князь, сам понимаешь, никогда бы не пришёл в то место, где крысы водятся.

– Точно, – оживился распорядитель и даже чуть выпрямился. – Князь у нас порядочный. И не стал бы сюда захаживать второй раз за неделю, ежели что не так было!