Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 190

Морозов не ответил. Только выдохнул и тихо сказал больше себе, чем мне

– Значит, перевёртыш появился перед вами в виде девушки в сарафане…

В его голосе не было насмешки, но что‑то в интонации всё же задело.

– Владимир Васильевич, вы меня удивляете, – внезапно вспыхнул я. – Зачем всё время меня переспрашиваете? Вы ведь слышите, что я сказал.

Воевода не сразу ответил, как будто давая мне время выговориться. Но мне больше нечего было сказать.

– Вы уж простите меня, княже, – произнёс он слишком вежливо, почти официально, и в этой подчеркнутой учтивости чувствовалась усталость.

Он заглушил двигатель, и тишина тут же обрушилась, густая, тягучая. Где‑то за домом коротко взвизгнула коса, которую то ли точили, то ли косили высокую траву. Хотя это было странно, учитывая недавний дождь. Звук пронзительно резанул воздух и стих. В следующее мгновение в боковое стекло с тяжелым гулом ударился толстый, ленивый шмель. Он сердито прожужжал, словно высказал всё, что думает о людях, которые прячутся за чудными прозрачными преградами и мешают порядочным насекомым, и улетел по своим делам.

Морозов повернулся ко мне, насколько позволяла теснота водительского сиденья. Его взгляд стал внимательным, цепким. Он не говорил ни слова, просто смотрел. Будто не пытался уловить ложь, а проверял, не сошёл ли я с ума.

Я вдруг почувствовал, как лёгкий холод прошёл по спине. Вдруг понял, что впервые за всё время вижу воеводу по‑настоящему серьёзным. Не раздражённым или ироничным, а именно сосредоточенным. Как человек, который понимает: если всё сказанное – правда, то дело совсем нешуточное.

– Были бы вы подростком, – медленно проговорил Морозов, всё ещё не сводя с меня взгляда, – я бы решил, что вы просто придумали себе эту встречу.

– И почему же? – спросил я, чувствуя, как раздражение борется с любопытством.

Воевода задумчиво почесал подбородок, словно подбирал слова, потом ответил спокойно, без насмешки:

– Дело в том, что перевёртыши не меняют облик в одно мгновение, как в сказках. Это не волшебный трюк, а долгий, мучительный и… довольно неприглядный процесс. Кости ломает, кожа тянется, тело выворачивает. Это боль, княже, настоящая, звериная.

Он замолчал, бросил короткий взгляд в окно, где на ветру качались травы, и добавил:

– Опытные перевёртыши никогда не делают этого при посторонних. В момент оборота они беззащитны, а беззащитность для хищника подобна смерти. Ни один из них не допустит, чтобы кто‑то видел его в уязвимом состоянии. Особенно человек.

Я перевёл дух, глядя в сторону двора. Ветер шевелил листву, и где‑то глухо хлопнула дверь, будто подтверждая его слова. Всё это звучало слишком убедительно. И всё же…

– Ну, может, у этой лисы всё иначе, – возразил я, не понимая, к чему он клонит.

Морозов усмехнулся, но без веселья. Уголки губ чуть дрогнули, и взгляд стал холоднее.

– В Северске, – сказал он негромко, – такие вот 'иначе'редко бывают добрым знаком.

Воевода ненадолго замолчал, откинувшись на спинку кресла и глядя в лобовое стекло. А затем продолжил:

– Ко всему прочему, перевёртыши при обороте не обретают одежду. Как я уже говорил, это не волшебное превращение с дымом и фанфарами, как в сказках. Когда они переходят из человека в зверя, одежда рвётся, остаётся на земле клочьями или болтается на них, как тряпьё. А при обратном переходе, – он кивнул в мою сторону, – никакой сарафан на теле сам собой не появляется.

Я растерянно моргнул и пробормотал:

– Но… я ведь видел. Точно видел.

Морозов чуть вздохнул, словно объяснял очевидное, с ипокойно произнес.

– Даже если это была очень застенчивая лиса‑перевёртыш, она бы перетекла из зверя в человека, будучи абсолютно обнажённой. Такой уж закон природы. Иначе не бывает.

Я на миг замер, чувствуя, как мысли путаются, а слова не слушаются. Всё, что я видел тем вечером, казалось теперь странным, будто нарочно подстроенным, но… ведь я не мог всё это выдумать.

– Тогда я не понимаю, – сказал я наконец и развёл руки в стороны, будто сдаваясь.

Воевода глухо хмыкнул, посмотрел на меня с усталым выражением, в котором смешались и сочувствие, и лёгкое раздражение.

– Вот и не пытайтесь пока понимать, княже. Здесь, знаете ли, бывает полезнее не лезть с логикой туда, где ей места нет.

– Как скажете, – выдохнул я.

– Но я не понимаю, – продолжил Морозов, чуть нахмурившись, – как вы вообще могли увидеть подобное существо. Потому как, насколько мне известно, лис‑перевёртышей не бывает. По крайней мере, в наших местах точно.

– Вы уверены? – насторожился я, не то, чтобы сомневаясь в его знании дела. Скорее, цепляясь за надежду, что он скажет: «Ну, может, один случай был».

– Совершенно точно, – кивнул воевода, не оставив и тени сомнения. – Волки – да, бывают. Медведи тоже случались. Кошки встречаются. Но лиса… нет. Ни разу о таком не слышал в наших краях.

Я молчал, глядя, как лёгкий ветер колышет траву за окном машины. В памяти тут же всплыла та картинка: белая шерсть на кончике рыжего хвоста, настороженный взгляд.

– Не привиделось же мне, – растерянно пробормотал я, но воевода только пожал плечами. А мне вдруг вспомнился один важный момент и я поспешно выпалил:

– Дружинник, который проводил обход в тот вечер, уверял, что тоже замечал лису.

Морозов медленно повернул ко мне голову, прищурился.

– В виде девицы? – уточнил он с лёгкой усмешкой, но взгляд оставался серьёзным.

Я мотнул головой:

– Нет. Речь шла про обычную. Вроде.

Воевода постучал пальцами по рулю, будто отбивая невидимый ритм, и хмыкнул:

– Ну что ж… тогда всё куда интереснее, чем я думал. Обычные звери редко появляются в одном и том же месте без причины. Особенно если рядом живут десяток дружинников.

Я молчал, понимая, что стоило рассказать обо всем Морозову сразу.

– Она пыталась с вами заговорить? – спокойно, но с тем самым вниманием, от которого хотелось поёжиться, спросил Владимир.

– Нет, – ответил я после короткой паузы. – Молчала. Только смотрела.

Я на мгновение запнулся, прикусил язык. Не знал, стоит ли рассказывать дальше. Всё это звучало глупо. почти по‑детски. И всё же Морозов ждал.

– Потом… – начал я, но осёкся.

Воевода чуть повернул голову, не отводя взгляда. В его голосе не было ни нажима, ни подозрения, только мягкость:

– Продолжайте, Николай Арсентьевич, – попросил он. – Даже если вам кажется, что это пустяки. В Северске, знаете ли, пустяков не бывает. Скажите, что произошло.

Я вздохнул, вперил взгляд на руки, которые зачем‑то сжал в кулаки. И тихо произнес:

– Я поначалу решил, что это просто зверь. Ну, лиса как лиса. Сидела у скамейки, настороженная, но не пугливая. Я подумал, что, может быть, она голодная.

Морозов кивнул не перебивая.

– В кармане куртки, – продолжил я, – той, которую я снял с крючка у выхода их дома, нашёлся кусочек печенья. Остался с прошлого года, кажется, не иначе, до того он был сухой. Я положил его на скамейку рядом и сказал, что это, мол, угощение для неё.

– Так и сказали? – уточнил воевода.

– Да, – кивнул я. – Вслух. Просто… не знаю зачем. Наверное, чтобы не показалось, будто я кидаю.

Я усмехнулся, но без веселья.

– Глупость, конечно. Но она, кажется, поняла. Смотрела так внимательно, будто и правда ждала.

Морозов чуть заметно улыбнулся краешком губ, но глаза его оставались серьёзными.

– В Северске, – тихо произнёс он, – глупость и вежливость часто одно и то же, княже. Только первое опаснее второго.

– Это я уже понял.

– И что случилось с этим печеньем? – тихо уточнил Морозов, глядя прямо перед собой, будто боялся спугнуть мое воспоминание.

– Когда я обернулся на шаги дружинника, – начал я, стараясь говорить ровно, – гостья исчезла. Просто враз ее не стало. И печенье это тоже пропало. Я даже не успел понять, как всё произошло.

Слова прозвучали тише, чем я хотел. Я сам услышал, как в них дрогнула неуверенность. Но ведь всё было именно так. Никаких теней, никаких видений, а просто факт: она была, а потом нет.