Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 139

Достаточно было только вспомнить, с каким блеском в глазах о воеводе говорила Альбина Васильевна. И как при этом слегка поджимала губы, будто старалась не улыбаться слишком открыто. Всё в ней: и взгляд, и тон, говорили о том, что воевода ей интересен.

И мне казалось, что несмотря на весь свой суровый вид и богатый житейский опыт, воевода может угодить в такую западню, из которой не выбраться и с картой. Где преграды выложены из вкусных пирогов, а ловушки маскируются под хитрые, понимающие улыбки. И вот когда он очнётся, то будет уже не до Соколовой. Там бы справиться с Альбиной Васильевной.

Редакция «Имперской газеты» располагалась в старом двухэтажном доме из красного кирпича.

Строение потемнело и потрескалось от времени. Черепица на крыше стала темной от дождей. Массивная вывеска над входом поблёкла, но полустертые буквы еще можно было разобрать.

У крыльца, скучая, сидел мальчишка‑рассыльный, обняв стопку свежих номеров, перетянутых бечевкой. Видимо, паренек ждал остатки тиража. Ветер лениво шелестел верхним листом с большой надписью: «Налоги страшнее погибели».

Чуть от входа поодаль висели афиши и с пожелтевшими названиями старинных печатных изданий, а рядом стоял стенд, за стеклом которого прятались вырезки старых, почти выцветших на солнце номеров.

Окна первого этажа были забраны чугунными решётками, больше напоминающими об остроге, чем о редакции.

– Подождите меня здесь, – попросил я воеводу, и Владимир кивнул:

– Хорошо. Загляну в лавку, чтобы купить Мурзику что‑нибудь. А то он в последнее время ходит мрачнее тучи. Как бы не решил уйти в лес.

– Не дай Всевышний, – пробормотал я, представив, чем придется расплачиваться с лешим за возврат питомца домой. За пушистого негодяя придется отдать все, что попросят.

Вышел из авто, поднялся по ступеням. Толкнул дверь и вошел внутрь. На секунду остановился на пороге, с удивлением огляделся. В редакции вовсю кипела жизнь. Голоса смешивались, создавая гул, похожий на разговор сотен людей сразу, хотя в комнате было от силы два десятка.

Вдоль стен тянулись ряды шкафов, набитых подшивками газет. Пожелтевшими, местами рваными, но оттого только более ценными. Они торчали, как корешки старых книг в библиотеке. По залу сновали по своим делам люди. Все переговаривались, спорили, размахивая листами, ссорились о заголовках и точности фактов, делились мнениями….

Здесь царил хаос – но это был живой хаос, в котором чувствовалась энергия. Казалось, что ты вошёл в улей. И это было… необычно для Северска.

Я подошел к стойке, за которой о чем‑то переговаривались дружинник в черной форме и молоденькая девушка в строгом темно‑синем платье с кружевным воротником.

– Добрый день, – произнес я.

Девушка оторвалась от разговора, повернулась, увидела меня – и глаза её округлились.

– Ваше сиятельство!.. – дрожащим голосом пробормотала она. – Вы… к кому?

– К главному редактору, – сказал я спокойно. – Не проводите меня?

– К‑к‑к‑онечно, – запинаясь, произнесла девица. – Прошу за мной.

Она вышла из‑за стойки и направилась к лестнице, которая вела на второй этаж. Я последовал за ней.

Меня провели по застеленному ковром длинному коридору, по обе стороны которого тянулись двери с табличками, на которых были выбиты названия отделов. Девушка остановилась у створки в конце коридора, с латунной, потемневшей от времени табличкой, на которой было выбито:

«Гл. Редактор Спесивцев Г. А».

Моя провожатая трижды стукнула в дверь, и дождавшись приглушенного «Войдите», распахнула створку:

– Прошу, Николай Арсентьевич.

– Спасибо.

Я шагнул в кабинет, остановился у входа, склонил голову в приветственном поклоне.

– К вам пришли… Геннадий Алексеевич.

– Да… – донеслось в ответ рассеянно.

Кабинет главного редактора оказался неожиданно просторным. С высокими потолками. Вдоль стен расположились шкафы, доверху набитые подшивками старых номеров. В углу тикали массивные часы с маятником, отмеряя время размеренными ударами. Всё это придавало кабинету вид не просто рабочего места, а своеобразного архива и музея сразу.

Хозяйский стол был массивный, из тёмного дуба, с потёртыми углами. На столешнице громоздились стопки бумаг и тяжёлое пресс‑папье в виде бронзового орла. Чуть ближе к стене стояло обитое потемневшей кожей кресло, в котором сидел сам хозяин кабинета.

Главный редактор оказался мужчиной за пятьдесят. Седые усы, цепкие глаза, синий сюртук государевого слуги, положенный по статусу человеку, который руководил заведением, принадлежащим Империи. На переднем кармане сюртука виднелось вышитое серебряной нитью перо, знак репортерской императорской службы. Мужчина сидел, склонившись над стопкой бумаг, активно правя что‑то ручкой.

– Добрый день, – произнес я от входа, чтобы обозначить присутствие.

– День… – не отрываясь от своего занятия, хмыкнул редактор. – Уж вечер близится… Чего вам надобно?

– Поговорить насчет публикации в вашей газете, – ответил я, подходя к столу. – Желательно, в ближайшем выпуске.

– Реклама? – уточнил редактор, все так же не глядя на меня.

– Можно сказать и так, – ответил я.

– Всем в ближайшем надо, – произнес редактор, черкая что‑то на листах. – Если в ближайший выпуск всем ставить, газета будет как альманах. На пятидесяти страницах одни объявления о всяком барахле и скидках не обеды по пятницам. Вот.

Не отрываясь от своего занятия, он открыл верхний ящик стола, вынул блокнот и положил его чуть ближе к краю:

– Вот. Очередь на публикации. Оплата в кассе. Записывайтесь и идите оплачивать. А потом с квитанцией возвращайтесь ко мне.

Я откашлялся:

– Хотелось бы очень срочно, Геннадий Алексеевич. Дело не требует отлагательств. Можно сказать, общекняжеской важности.

– А почему не государевой и не общеимперской? – с доброй усмешкой уточнил редактор, и наконец, поднял голову. Взглянул на меня. И на лице отразилась целая буря эмоций. Недоверие, растерянность, которые, судя по побледневшему лицу, сменились страхом. Он поспешно бросил ручку на стол и вскочил. Склонил голову в приветственном поклоне:

– Добрый день, Николай Арсентьевич, – поспешно произнес он. – Простите, что не узнал…

– Оставьте, – я махнул рукой. – Вы в своем праве. Мне стоило предупредить вас о визите. Но дело и впрямь срочное.

– Чем обязан, ваше сиятельство? – мужчина приосанился и застегнул на животе пуговицу пиджака.

– Хотел бы подать материал в вашу газету, – ответил я и положил на стол перед редактором папку.

– Неужто о поисках секретаря в Управу? – осторожно осведомился Геннадий Алексеевич и добавил, заметив мое удивление, – На улицах поговаривают, что вы обещались открыть прием жалобщиков. Значит, и человека будете искать в помощники.

– Мне посоветовали не делать конкурс на эту должность, – ответил я.

– И это мудро, – кивнул мужчина, но мне показалось, что он был бы рад другому сценарию. Потому как это помогло бы газете заполучить источник интригующих новостей.

– Мне нужно разместить информацию на предмет проведения конкурса для мастеровых артелей по восстановлению порта.

– Конкурс? – растерянно уточнил Геннадий Алексеевич, и его голос дрогнул. – В нашей газете?

– Ну да, – кивнул я.

Редактор заморгал, снял очки, протёр их платком, который задумчиво вытащил из кармана.

– Такого я не видел за все годы работы на посту главного редактора, – произнес он, и в голосе звучало неподдельное изумление. – А этот кабинет я занимаю без малого двадцать лет.

Редактор открыл верхний ящик стола, принялся торопливо перебирать бумаги, бормоча себе под нос:

– Да где он… Да вы присаживайтесь, мастер‑князь. В ногах правды нет.

Я сел за стол, наблюдая за Геннадием Алексеевичем.

– Ага, вот, – наконец довольно произнес он и вынул сложенную бумагу. – План газеты, с момента утверждения в Северске величайшим указом Императора «Имперской газеты». Так, что тут у нас? Новости княжества, отчет жандармерии о расследованиях, сводки… А, да.