Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 124

– Понятно, – усмехнулся я, а потом пробормотал себе под нос, больше для равновесия, чем для уверенности, – Значит, не буду подводить.

– У вас получится, – негромко сказал воевода.

Я усмехнулся в ответ. В этом городе громкие обещания давались на удивление тихо.

Воевода какое‑то время молчал. Машина ехала плавно, не спеша, будто сама прислушивалась. Я уже подумал, что беседа закончилась, когда он вдруг заговорил, не отрывая взгляда от дороги:

– Был у Климова случай… Лет десять назад, может, чуть больше. Тогда ещё склад при мастерской на Рыбной стороне только обустраивали – дерево, масло, ткани… Всё, что горит быстро и весело.

Он замолчал на секунду, словно пробежался по тем местам мысленным взглядом, а потом продолжил:

– Пацаны влезли туда. Мелочь, лет по двенадцать. Два оборванца, из привезенных приютских. К нам порой привозят мальчишек из разросшихся приютов со стороны столицы. Они к нашим порядкам не приучены. Пугливые, глупые. Вот и эти – искали, чего бы стащить. Но не от злобы, а из любопытства и глупости. Один из них свечку уронил. Та упала на тряпки, а там и масло рядом. Ну и пошло…

Морозов вздохнул с тяжёлой ясностью, которая приходит к людям, слишком часто видевшим беду.

– Пожар поднялся мгновенно. Склад вспыхнул как коробок спичек. Люди только прибегать начали, а Климов уже был там. Его мастерская находится через улицу. Он не спрашивал, кто виноват. Не думал, не ждал. Вбежал в горящий склад и вытащил этих двух щенков из огня, – голос воеводы чуть дрогнул. – Сам потом неделю кашлял, голос потерял, волосы обгорели, на шее рана была от ожога. Но вытянул обоих. Один даже сознание потерял. Но Клим его всё равно вытащил. Даже собаку, которая за мальчишками увязалась, выволок. Потом отругал так, что те двое ревели, будто их кнутом отходили. А затем он этих мальцов не сдал. В жандармерию не отвел. Сказал, мол, моя эта ноша будет. И взял мальчишек к себе на поруки. И за сгоревшее добро вызвался выплатить сам. Машину выставил на продажу. И даже хотел заложить свою мастерскую. Потом бригаду нанял, чтобы новый склад возвели. Правда строители с него ни рубля за работу не взяли. Всем миром тогда помогли возместить потери. Князь подсобил. Из своего кармана возместил все, что сгорело.

Он ненадолго замолчал, будто дал себе передышку.

– Выяснилось, что оба мальчишки из приюта, без рода, без опеки. Один совсем дикий – добрых слов не знал, другой – тише воды и глаза на пол‑лица. А Климов их к себе забрал. Оформил опеку. Сам кормил, сам в гимназию оформлял. Вещи им покупал новые. На работу устроил, жалованье выделил как положено.

Я перевёл взгляд на него. Воевода говорил негромко, почти как будто не со мной, а с самим собой – вспоминал, проживал.

– Теперь они у него работают. Уже взрослые. И Климова иначе как «дядя Клим» не зовут. А он на них смотрит, как отец. Сурово, но с теплом. Не хвалится этим. Просто живёт и делает, что считает правильным.

Машина ехала дальше, а я долго молчал. Потому что такие истории не требуют комментариев, а только уважения.

Машина мягко затормозила у крыльца управы. Я потянул за ручку, приоткрыл дверь и, прежде чем выйти, обернулся к воеводе:

– Пойдёте со мной, или подождёте здесь?

Морозов не ответил сразу. Несколько секунд он смотрел куда‑то мимо, поверх рулевого колеса, будто прикидывая сколько нервов у него осталось на разговоры в коридорах власти. Потом коротко бросил:

– Если вы не возражаете, я бы остался тут.

Я кивнул.

– За зданием наблюдает один человек, – добавил он, скосив взгляд в боковое зеркало, – который наверняка ищет возможность рассказать кому‑нибудь свежие сплетни.

– Не думал, что вы любите слушать пересуды, – удивился я, обернувшись к воеводе.

Морозов не обиделся. Он вообще не был из тех, кого можно зацепить словами.

– В каждом слухе есть рациональное зерно, – назидательно произнёс он, сложив руки на руле так, будто сейчас собирался читать лекцию. – Вам о многом не скажут, так как постесняются отвлекать важного человека всякими глупостями. А мне поведают и об украденном белье с верёвки, и о сломанном почтальонском велосипеде.

Он говорил с видом человека, который, если и не обожает пересуды, то уж точно умеет извлекать из них выгоду – как пчела цветущей колючки.

– Думаете, такие новости будут полезны? – усомнился я, приподняв бровь.

Воевода повернулся ко мне, не спеша, с тем спокойствием, каким смотрят на неразумного племянника, который в третий раз сунул пальцы в розетку ради эксперимента.

– А вы попробуйте пропустить слух, который приведет к серьезным последствиям. Бельё может стащить нечисть, которая только вышла из леса, – назидательно протянул Морозов, словно речь шла не о простынях, а о секретных документах. – А велосипеды в Почте Империи просто так не ломаются. Это серьезная контора, между прочим. Так что для всего есть причины. И у всего есть последствия.

Я вздохнул.

– Не стану спорить, – кивнул я, прекрасно понимая, что он опять прав. И, что самое обидное, даже звучит это у него не как ворчание, а как заключение древнего летописца.

Я вышел из машины. Под ногами хрустнул камушек, воздух был свежим, с лёгкой горечью городской пыли и самоварного дыма.

Поднялся по ступеням, потянул на себя тяжёлую дверь. Она поддалась с негромким скрипом, как будто нехотя. И всё словно сменилось. Гул улицы, птичий треск, выкрики гимназистов – все это осталось за спиной. Внутри же была строгая, почти храмовная тишина. Казалось, что стены здесь слышали всё и помнили больше, чем хотелось бы.

Сидевший за стойкой дружинник, заметив меня, вскочил и поклонился.

– Курьер от гильдии купцов ещё не приезжал? – поинтересовался я, подходя ближе.

– Никак нет, мастер‑князь, – отчеканил он, стоя прямо как меч в ножнах.

– Как только прибудет – пропусти его ко мне, – распорядился я.

– Будет сделано, – кивнул дружинник и снова сел, но уже с таким видом, словно каждую секунду был готов вскочить обратно.

Я направился к лестнице. Где‑то наверху пахло свежим деревом и политой полировкой – знак, что уборку здесь делают не для показухи, а потому что так положено.

На втором пролёте в кармане зазвонил телефон. Аппарат завибрировал с деликатным усердием. Я вытащил его, взглянул на экран. Конечно, это была Вера Романовна.

– Представитель от мастеровых прибудет в управу только к пяти часам, – сообщила она.

– Отлично, – отозвался я. – Большое спасибо.

– Всегда пожалуйста, – коротко ответила она и отключилась.

Я убрал телефон в карман и продолжил подниматься, думая о том, как удивительно: в городе, где могут пропасть белье и сломаться имперский велосипед, всё‑таки бывает надёжность. И иногда – в лице секретаря.

Но едва я успел войти в кабинет, как в дверь приемной робко постучали:

– Мастер‑князь, – послышался незнакомый голос.

– Проходите сюда, – крикнул я.

В приемной послышались быстрые шаги, и через пару мгновений в кабинет вошел курьер от купеческой гильдии. Им оказался худой парень в аккуратном сером костюме. Он остановился у входа, склонил голову в приветствии.

– Вам конверт от гильдии купцов, – затараторил он.

– Добрый день, – ответил я. – Проходите.

Он подошел к столу, на ходу вынимая из сумки конверт. Передал его мне. Я вынул из подставки нож для бумаг, вскрыл посылку, вынул стопку документов. Пробежал глазами по строчкам отпечатанного на машинке текста. И убедившись, что все в порядке, подписал оба экземпляра. Затем быстро вынул из ящика стола свечу, спички и кусок сургуча, завернутый в серую бумагу. Неспешно расплавив сургуч в глубокой ложке, вылил его в нужном месте рядом с подписями. Красный сургуч расплылся по бумаге густым пятном, похожим на свежую кровь, и застыл. Потом я приложил поверх печать княжеской канцелярии, предварительно сдув с нее пыль.

– Передайте купцам, – произнес я и вернул один экземпляр, запечатав его в конверт. Курьер принял пакет, низко поклонился и поспешил прочь.