Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 113

Я сел в кресло напротив. Устроился поудобнее, закинул ногу на ногу, чувствуя, как мягкая обивка чуть проседает под весом. За окном где‑то гудела машина, в углу тиканье часов вплелось в общий ритм. В кабинете было тепло и чуть душновато, как всегда, когда солнечный свет стоит в воздухе, а не просто льётся в окно.

– Мы тоже вчера с дружиной зашли в лес, – начал я, глядя на Зубова.

Он чуть приподнял бровь, но не стал перебивать.

– Проверяли, кто воет у самой границы с болотом. Сначала думали, может зверь, или нечисть. Местные жаловались, да и слухи пошли. Слишком громко там кто‑то выл.

Зубов напрягся. Руки перестали перебирать бумаги, взгляд стал острее. Он чуть подался вперёд, и в этот момент локтем сдвинул стопку дел. Та легко, без сопротивления, упала на пол, разлетевшись бумагами, как птицами, вырвавшимися из клетки. Но жандарм не обратил на это ни малейшего внимания.

– Нашли тело парня? – спросил он, и голос его вдруг стал хриплым, резким, с низким ворчанием в груди.

В эту секунду в нём проскользнула звериная суть: кожа на черепе натянулась, в глазах полыхнули янтарные искры.

Я покачал головой.

– Нет. Не тело. Мы нашли молодого перевёртыша. Только‑только соскользнувшего с человеческой шкуры. Он был на грани, уже почти зверь, но… там что‑то ещё держалось. Как будто не до конца ушёл.

– Кто‑то из браконьеров получил рану… – начал уточнять Зубов.

– Он и есть Власов, – спокойно ответил я.

Жандарм не пошевелился, но всё тело его было напряжено, как натянутая струна. Лицо заострилось. Глаза потемнели, будто кто‑то задул лампу изнутри.

– Мы его оставили, – продолжил я спокойно. – В лесу на попечении Иволгина.

Я видел, как у Зубова дрогнула скула. Только на мгновение. Но это было заметно.

– Леший сам вышел к нам, – продолжил я. – Сказал, что знал об этом парне, что нашёл его раньше. И нарочно запер его в лесу, чтобы перевертыш никого не убил.

– Это многое объясняет, – произнес жандарм.

– Иволгин пообещал, что будет кормить его дальше, пока не станет ясно – вернётся он в человека или нет.

– Чем же вы его подкупили, князь, что он вам такое пообещал, – пробормотал Зубов, впрочем не ожидая от меня ответа.

В комнате стало тише, чем нужно. За окном кто‑то хлопнул дверью машины, но звук прозвучал приглушённо – как сквозь воду. Зубов сидел не шевелясь. В его взгляде не было ни благодарности ни злости.

Потом жандарм медленно выдохнул. Так, как выдыхает не человек в мундире, а живой уставший мужчина, на чью спину легло чуть больше, чем он рассчитывал. Он отвернулся, поднялся с кресла и подошёл к окну.

Свет лег ему на лицо полосой, подчеркнув усталость, высветив в глазах беспокойство. Плечи чуть опустились, но спина оставалась прямой. Зубов не привык сдаваться, это я уже понял.

– Если парень начнёт возвращаться, – сказал он наконец, не оборачиваясь, – я сам его всему научу. Как держать зверя. Как сохранять в себе человека. Как жить с этим.

Голос был глухой, с хрипотцой, но в нём чувствовалась решимость. Не театральная, а простая, мужская, когда знаешь, что выбора нет, и всё равно идёшь.

– А если сорвётся… если зверь в нём победит, – продолжил он, глядя на улицу, – то может ведь, по памяти, вернуться в город. Диким зверем выйти к людям. К тем, кто знал его мальчишкой. Кто пироги с ним делил и по спине хлопал.

Он замолчал, опёрся ладонью на подоконник.

– Я таких уже убивал, – сказал Зубов тихо. – Перевёртышей, что сорвались. Что приходили охотиться на вчерашних соседей. Потому что память – это запах. И если прошлое манит теплом, зверь придет. Только не для того чтобы согреться. А за кровью.

Он отвернулся от окна, медленно подошел к столу, но не сел. Стоял, глядя в пол, будто сам перед собой давал обещание.

– И если понадобится – я снова это сделаю. Не потому что хочу. Потому что другого выхода не будет.

Взгляд его поднялся на меня. В глазах не было жестокости. Только груз ответственности и звериная тоска.

– Хорошо, что он остался жив. Потому что даже после такого… после изменения сути он все еще может быть человеком. Митька был хорошим парнем. Может и перевертышем будет неплохим.

Я кивнул:

– Тоже хочу в это верить. Он сохранил шапку в своем гнезде…

– Жена его вязала, – усмехнулся Зубов. – Хорошая девка, строгая, но добрая. Я сам с ней поговорю как все решится. Если надо будет, то скажу как есть. Сам.

Я кивнул, а потом вспомнил о цели своего визита и откашлялся, меняя тему разговора.

– Я к вам пришел с доброй вестью.

Зубов мрачно ухмыльнулся.

– Это с которой? – уточнил он. – Неужто для жандармерии надбавки для княжества будут?

– Всему свое время, – ушел я от прямого ответа. – Сейчас же могу с уверенностью сказать, что Синод готов профинансировать новое ведомство по регистрации не… старшего народа.

На лице Зубова на секунду мелькнуло недоверие. Жандарм откинулся в кресле, посмотрел на меня, а затем перевел взгляд, куда‑то в сторону стены, где висела карта города, в которую были воткнуты красные флажки:

– Вот как, – задумчиво протянул он. – Что же, это и правда хорошая новость.

– И я хотел бы попросить вас возглавить следственный отдел нового ведомства.

Зубов медлил с ответом. Вновь взял в руки карандаш, чтобы вертеть его в пальцах. Он старался принять как можно более равнодушный вид, но я заметил блеснувший в глазах жандарма искорки интереса.

– Просто у вас очень большой опыт работы со старшим народом, – продолжил я. – Так кто, если не вы, сможет обучить молодых, как раскрывать преступления, совершенные старшим народом? И уж тем более, как их задерживать.

– Я нужен княжеству здесь… – начал было начальник жандармов, но я живо его перебил:

– Нужны, мастер Зубов. Вы незаменимы в следствии. Но в новом отделе вы принесете куда больше пользы для нашего княжества.

Жандарм еще немного помедлил, а затем кивнул:

– Это предложение стоит обдумать.

– Подумайте, – не стал спорить я – Закрывайте все текущие дела, передавайте их в суд, думайте и готовьтесь к новому назначению.

Зубов удивленно поднял бровь:

– Это вот все? – он указал на оставшиеся на столе папки.

Я поспешно покачал головой:

– Нет, только самые важные. Например, дело Параскевы. Вы же уже установили жилье, которое принадлежит этой даме? И даже провели обыски…

Зубов нахмурился. Склонил голову, прищурился, а потом уточнил:

– А вам уже откуда известно, что мы провели следственные действия?

– Свежие газеты, – просто сказал я. – Уже с утра все репортеры твердят, что вы уже всё раскопали. И даже называют суммы, которые были изъяты.

Жандарм скривился, словно проглотил целиком лимон, и всем своим видом показывая, что считает репортеров чем‑то навроде тараканов. Отбросил карандаш в сторону и с раздражением произнес:

– Ах, да. Репортеры. Эти газетчики скоро будут знать, что на завтрак я предпочитаю овсянку гречке. Хотя, они наверное уже это знают, просто такие заголовки тираж не продадут. Доказательств по делу Параскевы достаточно. Передавать дело в суд, конечно, рано, но в целом эта взяточница уже вряд ли отвертится.

Я довольно улыбнулся:

– Вот и отлично. Тогда буду ждать от вас новостей.

Протянул Зубову ладонь, и он ответил на рукопожатие.

– До встречи, – произнес я, жандарм кивнул, и я покинул кабинет.

В коридоре пахло влажной ветошью и сладковатым чаем. Дежурный поднял глаза, снова встал, но я махнул: не надо, сидите. Не хватало, чтобы люди вздрагивали от каждого моего вдоха. Толкнул дверь и вышел на крыльцо.

Воздух снаружи почему‑то показался свежее, чем пятнадцать минут назад. Жандармов в зоне для курения уже не было. Видимо, они отбыли по своим делам. Вместо них на лавке сидела большая рыжая кошка. Она щурилась на солнце и при моем появлении наклонила голову, словно рассматривая меня внимательнее. Я одернул лацканы пиджака, спустился по ступеням крыльца и вышел из арки к припаркованной у тротуара машине.