Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 112

– Как прошла встреча, мастер князь?

– Очень продуктивно, – ответил я и открыл дверь машины. – Для нас точно.

Я сел на переднее сиденье, ощущая, как нагретая солнцем кожа кресла мягко скрипит. В салоне стоял лёгкий запах свежей полировки и хвои.

Морозов обошёл капот, сел за руль, закрыл дверь и повернулся ко мне. Глянул внимательно, с любопытным прищуром.

– Купцы согласились на условия, – сказал я, откидываясь на спинку сиденья.

– Вот и замечательно, – заключил Морозов с едва заметным удовлетворением. Завёл двигатель. Повернулся ко мне, поправил плечом ремень и уточнил:

– Куда едем?

– К Зубову, – ответил я после короткой паузы.

Морозов кивнул, и машина выехала на центральную улицу. Я устроился поудобнее, глядя за окно. Город потянулся лентой фасадов с пёстрыми вывесками, на которых играли солнечные блики. Колёса тихо шуршали по брусчатке, а снаружи мелькали лавки, чайные с распахнутыми настежь окнами, мастерские, из которых выносили на солнце свежевыточенные детали, чтобы смахнуть стружку. Дети с палками в руках бегали по тротуару, играя в стражников, зазывалы кричали у входов в харчевни, звенели колокольчики дверей. Я улыбнулся. Сквозь стекло бокового окна прошла тёмная витрина антикварной лавки, где в глубине, под абажуром старой лампы стояла кукла с фарфоровым лицом и смотрела в пустоту.

В кармане завибрировал телефон, вырывая меня из раздумий.

Я вынул аппарат, глянул на экран. Удивленно нахмурился: номер был незнаком. Нажал на кнопку приема и настороженно произнес:

– У аппарата.

– Доброе утро, князь, – раздался в динамике сухой голос, который я тотчас узнал. – Говорит мастер Феоктист. Старший жрец Синода.

– Да, мастер Феоктист, – отозвался я, чуть приглушённо. – Слушаю вас.

Пауза на том конце была недолгой, но очень характерной. Словно человек, собирался сказать что‑то неприятное для самого себя.

– Синод провёл совещание по поводу вашего предложения. Про новое ведомство, – начал старший жрец.

– И каков ваш ответ? – уточнил я с нажимом.

На том конце повисла пауза. Затем послышался звук, словно собеседник вздохнул через зубы.

– Мы профинансируем новое ведомство первые полгода, мастер‑регент, – наконец произнёс он.

Я откинулся на спинку сиденья и на секунду прикрыл глаза. Не от усталости, а от удовлетворения. Было в этом что‑то правильное. Почти тихая победа.

– Вот и славно, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Но жрец, как и следовало ожидать, не мог отпустить разговор просто так. Он попытался разбавить бочку мёда ложкой дёгтя:

– Хотя мне очень интересно, как вы проведёте его по бумагам. Сложно будет указать в приказе, что вы хотите создать контору по регистрации леших и домовых.

Я невольно усмехнулся. В голосе Феоктиста не было насмешки. Скорее, осторожная ирония. Или попытка напомнить, что бюрократию так просто не победить.

– Что‑нибудь придумаю, – отозвался я спокойно. – Спасибо за то, что откликнулись на мою просьбу, мастер Феоктист. Я добро помню.

– Мы ждём смету, – отрезал собеседник, который считает бюджет важнее всего прочего.

– Хорошо. До встречи, мастер старший жрец.

– До свидания, Николай Арсентьевич, – ответил он. Голос стал чуть теплее, но не терял сухости.

Я нажал на завершение вызова и убрал телефон в карман.

– Синодники? – не отрывая взгляда от дороги, спросил Морозов.

– Они самые, – ответил я. – Феоктист готов профинансировать новое ведомство из бюджета Синода. На ближайшие полгода.

Морозов усмехнулся, с оттенком уважения.

– Ловко вы это провернули, княже.

Я кивнул, глядя в окно, где за стеклом мелькали деревья и покосившиеся столбы.

– Теперь нам есть, что предложить Зубову.

Воевода не ответил. Машина свернула на узкую улочку, и за окном проступило знакомое здание. А через несколько мгновений, авто плавно затормозило у арки двора жандармерии. И в этот раз, здание почему‑то выглядело другим. Светлый камень сиял на солнце, а широкие ступени казались вытертыми до блеска. Возле входа, у таблички «Место для курения» сидели двое в форме, беседовали, поглядывая на прогуливающихся по тротуару прохожих.

Я вышел из машины, свернул в арку. И едва я оказался во дворе, как жандармы мигом вскочили, козырнули в приветствии и замерли.

– И вам доброго дня, – ответил я и поднялся по ступеням крыльца. Потянул на себя дверь и вошел в здание.

Сидевший в дежурной части жандарм лениво поднял голову, чтобы взглянуть, кто прибыл, а узнав меня, резво вскочил, отчего кресло коротко взвизгнуло ножками.

– Мастер‑князь, – начал было он, но я только махнул рукой:

– И вам доброго дня. Начальник у себя?

Жандарм коротко кивнул, и я направился к лестнице, которая вела на второй этаж.

Кабинет Зубова был залит солнечным светом из распахнутого окна. Воздух тёплый, пахло бумагой, выветрившимся табаком и сухим деревом от подоконника. Сам начальник жандармерии сидел за столом, сосредоточенно раскладывая дела в аккуратные стопки. В правой руке задумчиво, не глядя вертел карандаш. Но как только я вошёл, он положил его в сторону и поднялся.

– Добрый день, мастер‑князь, – сказал он без подобострастия, но с ясным уважением.

– Добрый, – отозвался я и подошёл ближе. Взгляд скользнул по столу.

Слева – папки с пометкой «срочно». Справа – «очень срочно». По центру – целая башня с ярлыком «уже поздно».

– Интересный способ разграничения работы, – протянул я, чуть приподняв бровь.

Зубов сел обратно, откинулся в кресле, развёл руками:

– Как есть. Помнится, я уже говорил: народа не хватает, мастер Медведев. А мне одному со всем не сладить.

Зубов выглядел так, будто ночь у него была не то чтобы короткой, а вовсе без сна. Мятый китель, с расстегнутой верхней пуговицей, ремень слегка сбился набок, будто надевался впопыхах. На плечах виднелись следы дорожной пыли, а на локтях засохшие пятна, подозрительно напоминающие размятую зелень. Волосы торчали, как трава после грозы: в разные стороны, безо всякой логики, и не спас бы их ни гребень, ни молитва.

Лицо главы жандармерии было осунувшимся, под глазами залегли тени. Щетина небрежно сбрита, остались короткие полоски у шеи, как от лезвия, торопливо проведённого по коже.

Он потер виски и, не дожидаясь вопроса, сказал, сипловато усмехнувшись:

– Вчера в лес ходил. Решил сам проверить это… про пропавшего.

Слово «сам» прозвучало не хвастливо, а скорее упрямо.

– Думал, гляну, где парня искать. Власова, – продолжил Зубов. – И, может, хоть что‑то обнаружу. Пошел от лесопилки. Следы там уже затоптали. Запахов почти не осталось. Но я поймал аромат дикого перевертыша. Думаю, что он и задрал человека. Хотел пройти по его следам. Но, честно говоря… заплутал. Со мной такого раньше не бывало. Я ж здесь каждый поворот знаю, с юности. А тут – будто что‑то замкнуло. Хожу, хожу, и всё вроде знакомо, но вывернуть к дороге не могу. Словно кругами гоняют.

Он на секунду задумался. Взглянул на меня, и я отметил, что в глазах Зубова видится усталость. Жандарм же чуть прищурившись, добавил, уже тише:

– Кажется, Иволгин решил меня в глубину не пускать. Не понравилось ему, видно, что я туда один и без приглашения. Обычно мы с ним ладим. Он хоть и не любит людей, но нарочно не вредит. Особенно детям и тем, кто ходит по грибы с одной корзинкой.

Мужчина помолчал, провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть остатки сна и лесного дурмана.

– Я свернул одежду и оставил привязанной к ветке и сменил ипостась. Но даже таким меня не пустило. В нос ударило чем‑то хмельным да кислым. Ну, я и не стал упираться. Повернул обратно, пока с рассветом не затянуло меня в чащу. Зверь в лесу куда сильнее человека. Потому я едва сумел вернуться в человека. Давно меня так не лихорадило. Щетина на ладонь отросла. Насилу удалось сбрить. С тех пор вот сижу, как выжатый… и бумагу в «очень срочно» перекладываю.

Улыбнулся криво, но без горечи. Как человек, который принял: даже если ты глава жандармерии, лес всё равно играет по своим правилам.