Солдат Отечества. 1812 (СИ), стр. 45

— А с чего ты дочь солдатская? — спросил я, но тут же улыбнулся, понял задумку.

— Но как мне еще выходить одной в лагерь, чтобы не прикрыться тем, что за моей спиной хоть кто-то стоит? Тут намедни нарисовался один офицер… молодой да дерзкий, с золотым темляком на сабле. Начал выпытывать, кто я, да чьих кровей буду. Всё норовил в шатер на вечер пригласить…

— Когда это… намедни? Мы тут всего-то день? — удивился я.

— Ой, да будет… Долго ли?

Она посмотрела на меня из-под полуопущенных ресниц, всем своим видом давая понять, что так и не смирилась с тем, что я прилюдно назвал ее сестрой и, кажется, действительно считаю таковой. Намеренно ли она это делала, или у женщин подобное поведение заложено неосознанно и передается с молоком матери? Но сказано это про «молодого да дерзкого офицера» было явно с одной-единственной целью — чтобы я заволновался, заскрежетал зубами и начал ревновать.

И я действительно заволновался. Вот только дело было вовсе не в ревности.

— Было бабе скучно, так купила порося, — сказал я, вспоминая присказку своей бабушки.

— А?

— Вот нужно было мне к тебе, сестра, в братья набиваться? Только и проблем, да переживаний прибавил… — сказал я и поспешил добавить: но не жалею…

— Так это я поросенок? — возмутилась она.

— Так получается, что я баба? — спросил я.

И мы засмеялись. Но так, сдерживаясь, закрывая ладонями рот. Чего привлекать к себе внимание других.

— Узнала чего? — спросил я, понизив голос и бросив быстрый взгляд по сторонам.

— А как же не узнать, если все такие говорливые, словно бабы на ярмарке? — хмыкнула Аглая, поправляя выбившийся из-под платка локон. — Про нас, говорят, споры ходят разные у начальства, или как его…

— Командования.

— Во и у него тоже. Но никто из полковников к себе брать не хочет вас. Ни пехота, ни кавалерия… По нам это, по вам… Дикие мы для них. Вы… Еще и говорят, что пленных добивали, чуть ли не… глупости, конечно.

— Я понял. От партизанщины все воротят нос, им бы гладкий строй да устав. А что по нашему корнету удалось узнать?

— На этой… как ее… гапибавке он.

— На гауптвахте? — поправил я, усмехнувшись про себя тому, как крестьянский язык корежит немецкие военные термины.

— На ней самой. Сидит в бревенчатой избе на краю лагеря, еще с двумя проштрафившимися офицерами. Часовые у дверей строгие. Говорят денщики меж собой, что арестантов и повезут дальше под конвоем. Никто разбираться в их вине пока не будет, генералам не до того. А завтра или послезавтра войско уже должно сниматься с бивуака и выходить форшмаршем в сторону Могилева, — заговорщицки сообщила моя персональная шпионка.

Мне вдруг остро захотелось обнять Аглаю — крепко, как старший брат может обнять младшую сестру за отлично выполненное дело. Но я одернул себя, подумав, что пока не время и этот жест может расцениваться девушкой несколько иначе.

А вместо объятий я замер, пораженный мыслью о том, насколько же дырявая безопасность в нынешнем русском войске. Если простая девица, пусть и бойкая на язык, красивая, но могла прийти к штабу и спокойно, походя, разузнать всю подноготную: когда армия уходит, куда марширует, где содержат арестованных офицеров…

Уверен, что задайся она целью узнать, где сам император Александр Павлович или Багратион любят выходить на вечерний променад «до ветру» в одиночестве… Она бы и это выведала! Для французского шпиона или наемного убийцы, которого теоретически мог бы подослать Наполеон, получить нужную информацию было бы просто плевым делом. Никакой контрразведки. Беда…

— Умница моя. Горжусь такой сестренкой! — всё же не удержался я и, шагнув вперед, коротко, но крепко прижал девушку к себе.

— Вот же дал Бог братца на мою голову! — попыталась иронично усмехнуться она, слегка отстраняясь, но щеки ее предательски вспыхнули в свете костров.

Я перевел взгляд в сторону. Двое гусарских офицеров, включая Давыдова, уже отъезжали от нашего костра, растворяясь в сумраке. Пора было действовать, не оставлять же корнета, путь хоть бы знает, что мы за него. Я тут же решительно направился к Потапычу.

Хотя нет. Чего с ним шептаться по темным углам, если мое предложение должно быть одобрено всем нашим разношерстным солдатским обществом? Мы же, почитай, вольная артель. Никто за нас ответственность брать не хочет.

— Вот так, братцы, — громко начал я, выходя к свету костра. — На гауптвахте он сидит, в избе. И я считаю, что мы своих на произвол судьбы не бросаем. А его благородие корнет, хоть и немец по крови, да наш по духу! Сколько раз вместе под пулями ходили! Надо его из беды выручать или хоть подсобить чем… — закончил я свою зажигательную речь перед честным собранием.

И тут я с удивлением понял, что на меня из-под насупленных бровей смотрят как-то недоуменно. И даже… снисходительно. Вот бывает такое неловкое чувство: человек, которого в принципе уважают многие, вдруг ляпнет какую-то очевидную глупость. С кем не бывает, сморозил чушь по незнанию. Вот так смотрели сейчас на меня ветераны.

— Это добре, что Аглая разузнала, где точно та гауптвахта стоит. Спаси Христос, дочка, — прокашлявшись, дипломатично начал Потапыч. Всем своим видом старый фельдфебель демонстрировал, что ему несколько неловко за то, что я тут распинаюсь с прописными истинами. — Но, Платон… пока ты коня на реке купал да скребницей чистил, мы тут даром времени не теряли. Посылали уже Емельяна к обозу. Кабы он у маркитантов или у жидов-торговцев купил барской снеди — колбас там, сыру, да коньяк добрый выменял для благородия. Уж скинулись деньгой-то, не оскудеем. Ну и как ты мог подумать, что того не сделаем? Нехристи мы что ль какие?

— Так… а чего ж мне-то ничего не сказали? — вырвалось у меня.

Наверное, голос мой в этот момент прозвучал, как голос обиженного ребенка. Но действительно вышло как-то неловко. Я тут, понимаешь, выдал такую, не без пафоса, речь. Собирался словно бы убеждать прожженных солдат в том, что нужно помочь офицеру, нужно его подкормить, пока наш молодой орел томится в темнице.

А они… Они мало того, что сами всё порешали в рабочем порядке, так еще и оказалось, что уговаривать их было не нужно! Уговаривать ветеранов не бросать своего командира — при их-то понятии о чести — это даже в какой-то степени обижать людей. Вон, даже не из наших скудных собственных запасов сухарей решили посылку передать, а выменяли что-то из деликатесов! Офицеру ведь статус блюсти надо даже под арестом.

Я в очередной раз почувствовал себя несколько… не из этого времени. Чужаком, который всё еще не выучил местных правил игры. Ничего, как в картах: нужно начать играть, а там уж правила интуитивно освоятся.

— Емельян в коммерциях больше нашего понимает, чем даже врага бить. Хотя и врага бьет штыком исправно, — подал голос Усач, подкидывая сучьев в костер. — Провиант-то мы добыли. А вот как всё это добро передать корнету через караулы? Вот это вопрос вопросов… Завидит офицер дежурный, заберет, там его право будет. Схарчат ведь часовые всё, до благородия и крошки не дойдет.

Я задумался. Мой взгляд невольно скользнул по Аглае. В голове начал складываться дерзкий план. Нехорошо, конечно, думать о том, чтобы использовать женщин в подобных целях… Но ей ведь, по сути, почти ничего и не угрожает. Если она проявит свое актерское мастерство, часовые только слюни пустят.

— А сколько, братцы, караульных по уставу должно быть у гауптвахты? — деловито спросил я.

— Эх, Платон… — вздохнул Потапыч, качая седой головой. — Вот воюешь ты исправно, баталии придумываешь, как вести правильней. Засады ставишь, как сам черт. А устав гарнизонной службы знаешь плохо. Не гоже это! Буду я с тобой его учить, пока весь наизусть не вызубришь, как молитвенник… А караульных у офицерской гауптвахты положено…

— Вот же егоза! — восхищенно выдохнул Ванька, не сводя глаз с удаляющейся девичьей фигурки.

Аглая, вмиг преобразившись, наполнилась какой-то первобытной, колдовской шаловливостью. Она шла к избе гауптвахты, плавно и дразняще виляя бедрами, от которых просто невозможно было отвести взгляд. И даже из-под простого сарафана и наброшенной поверх шали можно было без труда угадать, сколь изящные и волнующие формы имеют эти пленительные изгибы женского тела.