Солдат Отечества. 1812 (СИ), стр. 40

— Что делать будем, Потапыч? — тихо спросил я, подойдя к нашему фельдфебелю.

Старый служака стоял мрачный как грозовая туча, машинально теребя темляк на тесаке. Наверное с таким видом решают убить человека, конечно же я о враге, или нет, проявить милосердие. Эмоциональные качели отчетливо читались в глазах крестного. Он то подавался вперед, сильнее сжимая эфес клинка, который зачем-то взял, то разжимал и словно бы пятился назад. Глаза загорались пламенем, быстро после наполняясь страхом. Наверное, за то, что собирается совершить глупость.

Я спрашивал его вовсе не потому, что растерялся. Как раз наоборот: по своему прошлому — или будущему — опыту службы я имел перед глазами немало примеров того, как начальство мастерски умело выставить виноватыми тех, кого по всем законам логики следовало бы осыпать наградами. Армейская бюрократия во все времена жрет людей с одинаковым аппетитом.

Но это были люди другой эпохи. Местные солдаты искренне, до фанатизма верили, что где-то там, на самом верху, есть справедливость, дарованная даже не генералами, а самим Господом Богом и Государем Императором. Им, как малым детям, было физически больно и сложно воспринимать такую циничную несправедливость. Как устроено тут? К кому идти? Кому объяснять, переубеждать?

Они же, как дети, часто и прощали несправедливость, продолжая верить, что любимы и один случай — не показатель обратного. Один… второй… третий…

Мне же просто требовалось нащупать дно, понять юридические особенности этого времени. Сказать, что я настолько глубоко копал законы эпохи Александра I, чтобы с ходу разбираться в хитросплетениях полевого аудиториата и понимать, за что здесь волокут на гауптвахту — значит сильно соврать. Я откровенно плавал в этих реалиях.

Мундир в будущим — да, мне пошили для реконструкторских баталий. А в остальном… Знал, на уровне, наверное, студента, никогда не будучи историком. Но никак не обладал знаниями по эпохе сродни тем, что должны наличествовать в голове преподавателя.

Градус абсурда и рассеянности повышало еще и то, что мы как стояли табором у реки на самой окраине огромного, пропахшего конским навозом и кострами военного лагеря, так и продолжали стоять. Никто за нами не приходил, не крутил руки, не срывал амуницию. Мы словно зависли в воздухе. С оружием!

Вот так и стояли, молчали. Но все же скоро фельдфебель ожил.

— Что арестовали нашего корнета — факт, а вот за что — собаки их знают, — тяжело вздохнул Потапыч после долгих размышлений, безнадежно разведя руками в заношенных зеленых рукавах. — Себя не вини, и я побратимам это поведал. Тут что-то иное… Такое, что руки чешутся.

Я тут же, на корню, задавил в себе острый порыв развернуться, строевым шагом пойти к штабным палаткам и жестко спросить с командования, какого черта здесь происходит. Может, в тонкостях эпохи я и не плавал как рыба в воде, но здравого смысла хватало.

Задавать вопросы генералам нижнему чину в 1812 году — верный способ отправиться под шпицрутены. И да ладно, за правду можно и пострадать. Но когда можно только отхватить предсмертное состояние, если не хуже, но ничего не добиться — это попахивает героическим дебилизмом.

К нам уже подходили наши бойцы. Все понимали, где нынче центр принятия решения, коли уж офицеров нет. Но стояли чуть в стороне, ожидали, опять же, как дети, что скажут старшие товарищи.

— Братцы, нечего отчаиваться! — я повысил голос, стараясь придать ему лихой уверенности, и хлопнул ближайшего солдата по плечу. — Обязательно разберутся. Корнет наш — офицер героический, себя в обиду не даст, да и нас не бросит.

— Он — ахтырец, а мы егеря! — словно учитель на уроке поправил меня Потапыч.

— Пока он — НАШ командир! — сказал-отрезал я. — А не командир, но НАШ человек. А мы своих бросать не должны.

— Белявин, — Захар усатый растолкал других и вышел к нам с Потапычем. — Все ты верно говоришь. Но не потому ли, что твои вины на себя взял немец наш.

Я так посмотрел на него, что Усач отшатнулся. Да и не только я, и крестный счет, что младший унтер неправильные слова говорит.

— Да понял я, не зыркайте так… два сапога пара, вам такими взорами неприятеля бы валить. Сам Напольен преставился бы, — сказал Захар, переводя ситуацию в шутку.

— Все, будет, — скомандовал Потапыч.

Служивые стали расходится.

Оглядывая постой, я внезапно понял: нас стало заметно меньше. Навскидку человек двадцать незаметно испарились из нашего расположения. И это были сплошь бывшие пленные, те самые отбитые бедолаги, которые прибились к нашему отряду недавно. Не все, но подавляющее большинство.

— А куда остальные-то ушли? — нахмурился я.

— Так пока ты коня на реке намывал… или еще кого старательно натирал, — с тонким укором и легким прищуром протянул Потапыч. В его голосе скользнула ирония — старый лис явно намекал на то, что прекрасно осведомлен о тайном визите Аглаи к берегу. — Пришли ишные офицеры. Построили своих, да и забрали обратно по ротам.

— А что же наши офицеры? — резонно спросил я, игнорируя шпильку про Аглаю.

Потапыч лишь красноречиво, с тяжелым скрипом портупеи, пожал плечами.

Мы относились к Пятому Егерскому полку, которым командовал не кто иной, как полковник Иван Федорович Паскевич. Тот самый, который в будущем — если маховик истории покатится по знакомому мне сценарию — должен стать светлейшим князем, графом Эриванским и великим русским фельдмаршалом. Правда, тем самым дряхлым фельдмаршалом, который, по сути, бездарно провалит первый этап войны с турками в середине столетия, а затем спасует перед коалицией европейских держав в мясорубке Крымской кампании.

Но это будет потом. А сейчас, в грозовом двенадцатом году, я был абсолютно уверен, что тридцатилетний Паскевич — человек дерзкий, амбициозный, волевой и горячий. Пороху он уже понюхал изрядно. Россия в последние годы только и делает, что воюет.

И такой командир чисто физически не может отдать своих солдат на поругание каким-то тыловым крючкотворам. Это просто шло вразрез с жестким кодексом дворянской и офицерской чести этого времени, как я это понимал. Своих здесь не сдавали. По крайней мере, я очень на это надеялся.

— Корпус наш, Седьмой пехотный, почитай, всем авангардом уже к Могилеву пылит. Так что высоких защитников у нас тут нет. Сироты мы, — на тяжелом выдохе произнес Потапыч, скребя небритый подбородок.

— И вдогонку побежать за своим полком не можем… В леса? Бить француза? — размышлял я.

— Ты дурости не говори! Там, в лесу и найдут наши кости. Нет, такой дурниной не заманишь, — отвечал Потапыч. — А тут еще и такой нужник добрый.

— Добрый? Ты подружился с нужником? — усмехнулс я.

— А с чего не добрый? Сядишь себе, мечтаешь, как Напольену хвост отрежешь. Лепо! — поддержал мою шутку крестный.

Да, пока что еще не системно, но я стараюсь вводить некоторые санитарные правила. Не все получается. Не все воспринимается положительно, как, например кипячение воды. В жару, даже в летнюю прохладу, пить теплую или горячую воду напрочь отказываются. И даже разговоры про то, что в любой воде скоро появляются головастики, тина, если она постоит, значит изначально все это там есть… не помогает. Не укусно и все тут. Уксус добавлять можно, но его попросту нет.

А туалет зашел…

Он был быстро построен в стороне от лежанок и костров, скрытый за густыми кустами у реки, стал центром притяжения, может и ради уединения, для любования красивым, а уже потом и для соблюдения санитарии. На обрыве, с видом на реку… Только насекомые и могли с такого удобного строения в живописном месте согнать солдат. А то устраивали бы заседания.

Это было полевое отхожее место, но выстроенное с такой основательностью и заботой о деталях, словно оно предназначалось не для временного пребывания в лесу, а служило капитальной усадебной постройкой. Мне нужно было только предложить идею и в целом описать, как я вижу такое место… Интимное, между прочим. Не было такого повального разложения, чтобы где ели, там и гадили. Но достаточно было и пару часов пробыть на месте, чтобы окрестности уже становились минными полями. Тут и кони и люди. И еще не разберешь, кто больше… Вместо привычного для суровых походных условий наспех вырытого рва, перед высокой комиссии из егерей предстало настоящее произведение полевой инженерии. Над глубокой, ровной траншеей возвышался прочный деревянный каркас, мастерски собранный из крепких ветвей. Главной же особенностью конструкции была толстая, идеально ошкуренная и отполированная жердь, закрепленная горизонтально на высоте обычного стула. Она позволяла не балансировать на краю земли, а расположиться с относительным комфортом, присев на гладкое дерево. Чуть позади предусмотрена вторая, параллельная перекладина, которая выполняла роль импровизированной спинки.