Солдат Отечества. 1812 (СИ), стр. 34

Сначала грузили телеги. Сняли колеса, намертво принайтовили кузовы к бревнам. Потом повели коней. Животные чуяли беду. Они храпели, косили налитыми кровью, лиловыми глазами, упирались копытами в скользкую глину. Мой гнедой трясся мелкой дрожью, когда я тянул его за уздцы на первый плот.

— Держи крепче! Глаза им завяжите, дурни! — орал я, перекрывая гул воды.

— И когда ты узнал, как обходится с конями? — бурчал Усач-Захар.

Я не отвечал. Первым собирался сам пересечь реку, чтобы понять, как оно…

Наконец, мы оттолкнулись.

Первые несколько метров вода казалась спокойной, но как только мы вышли из-под защиты берегового мыса, Березина ударила наотмашь. Словно бы в спину лягнул конь. Плот содрогнулся так, словно налетел на риф. Бревна подо мной жалобно взвизгнули, заскрежетали друг о друга. Ледяная пена захлестнула сапоги.

— Шестами! Упирайся, мать вашу! — кричал Потапыч, а поручик, бывший с нами, хлопал глазами в безмолвном страхе.

Я навалился грудью на длинный багор, чувствуя, как древко выгибается дугой, готовое лопнуть. Вода рвала шест из рук с чудовищной силой.

Сзади, на втором плоту, раздался отчаянный крик. Я обернулся, чуть не потеряв равновесие.

Течение подхватило второй плот и крутануло его. Одна из закрепленных телег опасно накренилась, веревки зазвенели, как струны. И тут сдали нервы у молодого жеребца. Конь встал на дыбы, дико заржал — этот звук, полный первобытного ужаса, резанул по ушам хуже ножа. Копыта заскользили по мокрому, ошкуренному дереву.

Один из казаков, совсем еще юнец, бывший всегда молчаливым, бросился к животному, пытаясь повиснуть на недоуздке.

— Назад! — заорал я, но было поздно.

Конь рванулся в сторону. Тяжелый круп ударил казачка в грудь. Парень картинно взмахнул руками, его сапоги сорвались с края плота, и он спиной рухнул в черную, бурлящую пасть реки.

Время будто замедлилось. Я видел, как вода мгновенно сомкнулась над его головой. Как взбесившийся жеребец, потеряв опору, завалился на бок, ломая доски, и с жутким всплеском тоже соскользнул за борт.

Мы бросили шесты. Плот тут же начало разворачивать, но мне было плевать. Рядом со вторым плотом на поверхность вынырнуло искаженное ужасом лицо казачка. Он не кричал — река забивала ему рот водой. Тяжелая одежда, сабля, что он не снял, тянула его на дно, под бревна.

В ту же секунду Авсей, находившийся на втором плоту, упал на живот. Он свесился за край так сильно, что его ноги оторвались от настила. Его рука, как железные клещи, вцепилась в воротник казачка ровно в тот момент, когда парня затягивало под плот.

— Тяни!! — заорали мы хором. Двое казаков и даже корнет, бывший на том плоту, все бросились на помощь, вцепились в его ремень, в штаны, выдирая из ледяного плена тяжелое, намокшее тело.

Да… его звали Петром. Вспомнил.

Они рухнули спинами на бревна, втащив пацана на палубу. Тот забился в судорогах, выблевывая речную воду.

Но жеребец…

Конь бился в воде, привязанный короткой веревкой к бревну. Он пытался плыть, бил копытами по плоту, его глаза были совершенно белыми от паники. Вода заливала ему ноздри. Плот кренился все сильнее, грозя перевернуться и похоронить всех. Вода уже по щиколотку стояла на настиле.

— Режь! — истошно закричал я, видя, как лопаются тряпки на бревнах. — Режь веревку, иначе все ляжете!

Сабля блеснула в сером свете. Один удар. Веревка лопнула.

Конь издал последний, булькающий звук, похожий на человеческий стон. Течение подхватило его огромное, тяжелое тело, крутануло в водовороте и стремительно понесло вниз. Конская голова еще пару раз показалась над черными волнами, а затем навсегда исчезла в ледяной пене.

— Навались на шесты!!

Мы гребли как проклятые. Мышцы горели огнем, легкие рвались от холодного воздуха. Я не чувствовал рук, онемевших от прохладной воды и напряжения. Мы дрались с рекой. Но я поймал себя на мысли, что лучше бы дрался с врагом, а не со стихией.

Когда днище плота с глухим, спасительным скрежетом врезалось в прибрежную болотистую почву противоположного берега, никто не сказал ни слова.

Я бросил шест и упал на колени прямо в грязь. Грудь ходила ходуном. Рядом тяжело, со свистом дышали мои люди. Со второго плота, шатаясь, стянули посиневшего, трясущегося Петьку.

Я поднял глаза и посмотрел на реку.

— Река суровая. Дань свою забрала, — философски заметил Усач.

— Главное, что не человеком, — сказал я.

— Не скажи… У казаков траур буде. Такой жеребец пропал! — не согласился со мной Захар.

— Давайте разгружаться. Еще не раз придется сходить туда-сюда, — с сожалением сказал я.

— Э, не, Платон, тута нужно иначе, — игрек Ванька. — Я сбегаю до караула.

Он показал в сторону. Там, где-то в километре от нас, может чуть больше, виднелось строение. Наверное, что-то в прошлом рыбацкое, может и лодки там были.

— Давай! — согласился я, посматривая на реку.

Я не из трусов, но было не по себе. Пять, нет все семь, если не больше, нужно сделать ходки. И каждая будет сопрягаться с проблемами. А вот если бы веревки было так, чтобы с берега на другой перекинуть. Так и переправляться намного легче пришлось бы.

Ванька договорился.

— С нас хлебного вина штоф. Найдем. Не все офицеры выпили. Но с возвратом, — сказал он, таща по земле моток тонкого каната.

К вечеру, измождённые оказались у русского лагеря, который располагался частью в Бобруйске, ну и частью за городом, вдоль реки.

— Карл! Я ушел. Мне по своим делам. Встретимся, честь имею, — сказал поручик, переправившись первым, вместе со мной и Потапычем.

— А как же я? — спросил корнет, но его собутыльника и след простыл. — Дал же Катеньке Бог братца дурака.

Он сказал это и оглянулся по сторонам. Я сделал вид, что не слышал.

Кумовство, не иначе. Прапорщику, значит, и ждать нечего, а нам приходится теперь томиться, пока не будет решения командования, который час здесь, на пыльной обочине тракта, под равнодушным солнцем, в окружении постовых, которые, казалось, специально смотрели на нас свысока. Чувство глубокой несправедливости закипало внутри, как смола в котле.

Хорошо, что пока ещё весь наш карп (так мы называли запасную рыбу, которую сушили и солили, чтобы не пропала, нанизывая на ивовые прутья) и тех коней, которые были с нами, не забрали. Лошади, крепкие и выносливые, паслись поодаль, иногда фыркая и отгоняя мух хвостами. Но что-то мне подсказывало, что это упущение будет скоро исправлено.

'Постовые явно уже приметили наших лошадей, — подумал я, бросив взгляд на сытых, но явно скучающих коней, которые жевали траву у обочины. — И наш немудреный скарб, что в торбах, им тоже, небось, глаз мозолит".

— Братцы, вы тут располагайтесь, мне в полк. Все прознаю, что да как, и вернусь, — сказал корнет.

Вот только что-то в его голосе было уверенности в однозначном исходе нашего дела. И я чего-то стал нервничать, словно бы предвидя нехорошее.

Глава 15

Бобруйск

14 июля 1812 года

Полковое офицерское собрание, состоящее из офицеров Ахтырского полка, нельзя было назвать весёлыми и задорными посиделками. Скорее, это было сборище усталых теней, чьи лица, освещённые скупыми лучами солнца, прорывающиеся в щели деревенского дома, были бы хмурыми и в самый светлый день, не то, что под облачным небом.

Смурные, злые, готовые сорваться, офицеры тяготились необходимостью собираться и решать чью-то судьбу. Казалось, они были бы готовы подписаться под любым приговором не глядя и без разбору.

А еще… нередко была только видимость того, что решение принимается коллегиально, зачастую, как сказали братья Васильчиковы, так оно и будет. Потому-то многие офицеры, в том числе, и хотели убежать в вольницу, в партизанщину.

Отступление давило на всех. Это и вопросы чести, потому-то несколько стыдно встречаться, когда каждый, или почти каждый из собравшихся, считал, что ведет себя бесчестно. Они начинали в мыслях называть себя трусами. А еще и тяжесть переходов… Ведь для многих офицеров понятнее было, как и зачем идти в бой, чем — как бы это не казалось абсурдным — управлять солдатами во время переходов.