Солдат Отечества. 1812 (СИ), стр. 28

Вот так же, но в 1941 году, если история пойдет тем же путем, немцы будут в этих же лесах прочесывать местность в поисках советских народных мстителей. Так может я прямо сейчас прерву чью-то родословную и на одного, двух воинственных немцев, нацистов, будет меньше. Очень похожи Отечественные войны России.

— Бей! — скомандовал я, и моё слово, резкое и короткое, словно удар кнута, прорезало шум.

Четыре штуцера разразились огнём почти одновременно, их выстрелы звучали глухо и тяжело в сыром лесном воздухе, посылая круглые пули в сторону этого скопления врагов. Клубы белого порохового дыма тут же окутали нас, обжигая глаза и царапая горло.

Тут же я ещё выстрелил из своего карманного пистолета, его отдача показалась смешной по сравнению со штуцером. Я прекрасно знал, что пистолетная пуля вряд ли сможет пролететь и попасть на расстояние метров семидесяти, да ещё и так чётко, чтобы не угодить в какое-нибудь дерево на своём пути. Но грохот был внушительным, а вспышки от дульного пламени — яркими.

Драгоценные заряды я использовал не из-за страха или суеты, а только лишь потому, чтобы немцы подумали, что именно здесь и находятся те основные силы, которые только что напали на их ночной лагерь. Чтобы их офицер, который сейчас кричал и размахивал руками, был уверен, что он гонится за «главными».

И они купились… Их стрельба, хоть и была более плотной, казалась неточной, лихорадочной. Впрочем, если бы этого не произошло, то я знал, что остаток моей группы, а по всей видимости, уже и присоединившиеся к ним те смельчаки из пленных, которые не забыли, что они прежде всего русские солдаты, — там должна быть засада. Засада на случай, если немцы пошли бы не за нами, а в направлении, куда именно бежали пленные. Мой план имел запасной выход.

Я заметил, что три немецких фигуры упали, может, замертво, а может быть, и ранеными, их крики утонули в общем шуме. Немецкие пули просвистели над нашими головами, сбивая с ветвей пригоршни листьев.

Вот только мы уже на своих седалищах, словно бы с снежной горки, скатывались в другой овраг, проходящий перпендикулярно тому, за которым сейчас должны прятаться беглецы и остатки моей группы. Земля крошилась под нами, мелкие камни сыпались, а ветки хлестали по лицу. Падение было резким, но спасительным.

Несколько пуль просвистели над нашими головами, сбивая еще и с еловых лап влажные комья хвои, а два свинцовых подарка, так и не найдя адресата, застряли в шершавых стволах высоких сосен рядом с тем местом, где только что находились мы.

— Быстрее уходим, быстрее! — повторял я, мой голос был хриплым от бега, и дважды пнул своих бойцов в плечи, чтобы те не зевали ртами, а показали максимально возможную свою физическую подготовку.

Каждый удар был не от злобы, а от отчаянной нужды в скорости.

Мы всё ещё бежали с факелами. И это была некоторая очень серьёзная проблема. Яркий огонь, пляшущий в руках, был нашим маяком, но и нашим проклятием. По тому шуму, который раздавался у нас за спинами, по топоту десятков сапог, по крикам на немецком, было очевидно, что или все, или большая часть преследователей купилась на нашу уловку и погналась именно за моей немногочисленной группой.

«Отличная работа, Герой, ты сам стал приманкой!» — думал я.

Ещё несколько пуль просвистели неподалёку от нас, тонкими змеями пронзая сумрак, но они вызвали только лишь улыбку на моих губах, скорее нервную, чем весёлую. Преследование немцев в белорусском лесу имело значительное отличие от того, как это могло бы происходить в 1941 году. Там бы они уже трещали своими MP38, да и винтовочные выстрелы раздавались бы куда как чаще. И были бы они более точными и злыми, несомненно.

Но сейчас по нам стреляли очень редко. Часть немецких бойцов уже разрядили свои гладкоствольные ружья, и если они примутся их заряжать, то значит, отстанут от всех тех преследователей, рядом с которыми они должны бежать, чтобы поймать нас, злобных и коварных русских, посмевших нарушить их предрассветный сон. А потеря двадцати, двадцати пяти секунд, которые нужны будут для перезарядки мушкета, это, я считаю, потеря и нас. Мы бы успели уйти ещё дальше.

Впереди бежал Ефим. Он словно бы лесной зверь угадывал тропинки, пути, по которым было более всего удобнее пробежать. Я даже вновь успел пару раз удивиться подобным качествам парня, который, казалось, видел невидимое, слышал неслышимое.

Вот только ничего сверхъестественного в этом не было. Такой же, в основном хвойный, лес был и возле его родного дома, какие-то закономерности: где и как растут кустарники, насколько они обширные, да и многое другое опытный лесовик даже не успевает обдумать, как уже словно бы отлаженный механизм обходит то, что нужно обойти и что может являться серьёзным препятствием, и идёт там, где из всего прочего наиболее удобный путь.

Это было правильное решение — взять его с собой. Парня, которого по всем нынешним законам нужно было бы отправить обратно к помещику ещё и высечь. Правда, как оказалось, Ефим уже являлся рекрутом, и его просто не отдали рекрутскому набору, потому что началась война, и следом за ней пришла полная неразбериха.

Хотя какой-то документ при нём был, и этот документ корнет тщательностью изучал. Потворствовать бегству крепостных — это было очень серьёзным преступлением. Но если корнет в итоге оставил парня с нами, значит, какое-то оправдание этому всё же есть, и я не вникал, какое именно. Сейчас его знания были бесценны.

Мы уходили сильно в сторону, водили немцев прочь от места, где должен стоять наш лагерь. Прошло двадцать минут такого бешеного бега, когда я, спрятавшись за толстой сосной, с тяжёлым дыханием всё же решил перезарядить свой штуцер. Мои пальцы, хоть и окоченевшие от усталости, работали быстро, привычно. Открыл затвор, высыпал порох из пороховницы, загнал пулю с пыжом. Каждая секунда была на счету, но этот выстрел был необходим.

Опираясь на знания Ефима, я и стал рассматривать пути отхода и то, как можно увести оккупантов по ложному следу, если они решат всё же преследовать нас. А они решат. Еще минуту дали нам… уже многие из пленных убежали, но пруссаки собирались, судя по их действиям, организовать погоню и загонную охоту.

Еще посмотрим, кто охотник, а кто дичь.

— Пусть пройдут пруссаки тест на физическую подготовку, — шептал я себе под нос, когда шел след в след за Ефимом.

Погоня была, хотя и отставала от нас с каждой минутой. Но пруссаки шли. А я подумал: а Ефим-то не говорил свою фамилию. Может он Ефим Сусанин?

Но несмотря на посторонние мысли, мозг лихорадочно выстраивал в голове карту местности: овраги, густые заросли, поваленные деревья, за которыми можно было укрыться.

Вокруг всё ещё могло быть громко, массово бывшие пленные рвались на свободу, и не все последовали за основной группой. Осознанно ли? Или случайно, но то и дело был слышен крик где-то со стороны, а порой и выстрелы. Кого-то явно ловили, но преследователи не довольствовались, хотели рыбу по-больше и пожирнее. Пусть попробуют сперва нас, боевых карасей, догнать, рыбаки ити е мать.

Казалось, что ну зачем пруссакам бегать по буеракам, болотистой местности, зарослям кустов, малинникам и ежевичникам, которые вообще злые на колючки. Но они шли за нами. Нужно припугнуть хорошенько. Мы уже собирались уходить болотами, но это медленно, не побегаешь, мишенью будешь минуты три-четыре, иначе топь поглотит, накажет на спешку.

Нужен был выстрел… Но забивать пулю… минуту потеряю. Я осмотрелся…

Пуля вошла в ствол штуцера, но где-то на середине остановилась, и шомполом её пробить сейчас можно было только при помощи ещё и молотка. Времени на это не было. Я посмотрел на могучий, выступающий из земли корень сосны, его толстые, извилистые жилы были крепки, как сталь.

«Матушка-Земля, помоги», — не знаю почему, но такая мысль и запрос возник у меня в голове, словно древнее заклинание, шепот отчаяния и надежды.

Я с силой приклад ударил по корню, держа укороченный штуцер идеально вертикально. Раздался глухой удар, эхом отдавшийся в лесу, и пуля встала на нужное место. Ствол был заряжен, хоть и не идеально, но это было лучше, чем ничего.