Солдат Отечества. 1812 (СИ), стр. 26

— Вы кто такие? — быстрее всех сообразил и подобрался Капитан, его глаза уже осматривали меня, пытаясь понять происходящее. В его голосе была смесь настороженности и надежды.

У них даже знаки отличия не были сорваны. Это говорило о том, что прусаки, хоть и держали их в плену, всё же соблюдали некие правила ведения войны в отношении офицеров.

— Пришли вызволить вас, — сказал я, стараясь придать своему голосу как можно больше уверенности.

Все трое уже сидели и смотрели на меня сонными глазами, а один — такими испуганными. Тот самый гусар, который был сослуживцем нашего корнета. Я считал, что только за ним мы и пришли.

— Вы что, кого-то убили? — спросил капитан, его голос звучал резко.

— Да, ваших надзирателей, — сказал я, и этот разговор мне уже не нравился. Слишком много вопросов, слишком мало дела.

— Уходите немедленно, — сказал поручик после того, как он переглянулся с капитаном. — Мы слово чести дали, что не уйдём.

Египетская сила! Да что ж за хрень такая?

— Вы ещё присягу давали русскому государю! — не выдержал я и зло вымолвил.

— А ну, солдат, развернулся и пошёл! — прошипел капитан, его тон не допускал возражений.

— Господин поручик, меня послал к вам господин… Что мне ему ответить, что вы остаётесь верны своему слову чести? — спросил я у третьего, того самого товарища нашего корнета. Это был последний шанс.

Он замялся, но потом твёрдо произнёс:

— Долг сильнее… Тем паче что я давал слово чести служить до смерти.

Два других офицера уставились на поручика как на ничтожество. Было видно, что тому неприятны такие взгляды, но он тут же встал и подошёл к выходу из палатки.

— Что встал, унтер? В моё распоряжение поступаешь, — жёстко и пренебрежительно фыркнул поручик, уже выходя из палатки.

— Так точно, Ваше благородие, — сказал я, хотя весьма хотелось дать хорошую оплеуху этому типчику. Признаться, и двум другим офицерам тоже хотелось дать, чтобы они немного пришли в себя. Что за нахрен «слово чести» не бежать из плена? А как же служба? И ведь видно, что они не трусы какие, чтобы жить в тёплой палатке с обильным питанием и благодарить бога, что не приходится кровь проливать.

— Что ж, уходите. Бог вам судья, что вы нарушаете данное слово. Мы не будем поднимать крик, — сказал капитан, отворачиваясь.

Еще бы… Это уже было бы явным предательством.

— Впрочем, господа, да, вы правы, — сказал тот, о спасении которого просил наш корнет.

Стал и не пускает меня из палатки. Тут еще и вся обстановка… Спешить нужно. И то, что я не понимал, как можно оставаться в плену, даже если и слово дал, если твои товарищи прямо сейчас умирают на поле боя, если твое Отечество в опасности. Сидеть на заднице мирно? Мол, слово дал? Кому? Врагу, который свои слова не сдержал? Пусть Тильзитский мир между Россией и Францией и без того трещал по швам. Но факт — они нарушили его открыто, пришли завоевывать нас.

Я думал, мне придётся даже подтолкнуть поручика, чтобы он быстрее зашагал прочь. Он как будто бы и нарывался на это, остановился у выхода из палатки. Злость меня обуяла.

— Да как вы смеете! — громко, сильно громко сказал он.

Не так я толкнул его, как он возмутился и прямо выпал из палатки.

«Что за спектакль?» — подумал я, предполагая, что придется или силой тащить поручика, или оставлять.

— Не смейте меня бить! — громко сказал поручик.

А ведь я только чуть было не спотыкнулся об него. Хочет, чтобы показался чистеньким? Мол, что слово нарушает вынуждено, под напором дикого младшего унтер-офицера? Да плевать мне! Любой ценой нужно выполнить приказ и сохранить своих людей.

Так что я был готов еще и откровенного пинка под зад дать этому, с позволения сказать, офицеру, но тот… как дал старт, словно лось по кукурузе, побежал в сторону леса, не замечая никаких препятствий.

— Клоун! — вырвалось у меня.

Тут же всполошились все прусаки, которые только что веселились у костра. Крики, топот, звон оружия извлекаемого — лагерь оживал.

— Уходите! Уводите офицера! Я уйду с тройкой, как по второму плану. Готовьте прикрытие. Ефим со мной, — скомандовал я, не теряя ни секунды.

Ох, и несет меня нелегкая на приключения. Вот только в кино одно, а тут можно так «наприключаться», что и совсем-совсем мертвым стать. Но разве же это должно остановить меня?

Я посмотрел на то, в каких скотских условиях держат русских богатырей. Сердце защемило. Свои… а русские своих не бросают. Тем более, что сейчас я видел в этом смысл и для успеха всей операции.

— Уходите! — кричал я, нанося сильнейший удар по одному сонному пруссаку, который дремал у входа в «загон» с людьми. — Православные, бегите в лес и дальше прямо…

— Бах! — разрядил я один из своих пистолетов в бегущего пруссака.

Тут же, Ванька, бывший рядом со мной, лихо, с остервенением, стал ломать загон. И успешно. Не сразу, но к нему присоединились проснувшиеся трое русских воинов, оказавшихся в плену. Руки их были связаны, но они грудью, падая телом на доски и бревна, разрывали не самую прочную конструкцию.

Еще пруссак… Он был не один, двое его товарищей остановились и спрятались за грубо отёсанными досками загона, даря немного времени.

Я открыл «загон», я разрубил веревки, которыми были связаны люди. Все… дальше спасение пленных — дело самих племенных. Хотят ли они таковыми и оставаться, или долг свой перед Отечеством выполнить? Да и вообще… как скот содержатся.

— Бах-бах! — прозвучали два выстрела.

В это время мимо меня пробегали русские воины, желающие сбежать из плена. Один из них был сражен ружейной пулей пруссаков. Потом еще выстрелы, я видел, что трое русских воинов остались лежать между «загоном» и лесом.

— Уходите за овраг, к тем кустам, и быстро! — приказывал я своим бойцам и тем спасённым из плена русским воинам, которые уже добежали до опушки леса.

Каждый жест, каждое слово должны были нести уверенность, иначе этот хаос разорвал бы наш хрупкий план.

— А ты куда? Не нужен второй план, справимся и так. Уйдем! — Усач, крепкий солдат с бурыми усами, по-дружески толкнул меня плечом, и я едва удержался, чтобы не ответить ему такой же заботой.

В его вопросе сквозила искренняя тревога, что даже в этой суматохе тронуло меня. Они становятся для меня своими. Я, думаю, тоже для них свой.

Я посмотрел в сторону прусского лагеря. Они не бежали на нас, да и мало там было людей, которые готовы к бою. Да и выстрелы, которые прозвучали в сторону скапливающихся пруссаков поохладили их пыл. Ну и я не заметил в темноте, может и офицеров с ними не было, как и приказов. А вот тут прусская дисциплина была нам на руку. Пусть ждут приказов, а мы успеем убежать.

Сбивались в десятки, значит не отстанут все же… План Б, без других вариантов.

Заслон был готов. Там собрались егеря и примкнувшие ранее к нам пехотинцы, несколько казаков. У каждого по два и более штуцера или гладкоствольного ружья. Но стрелять они не могли. Прямо на них устремились бывшие пленные.

А вот пруссакам ничего не мешало стрелять по толпе. И они это начали делать. Пока не шибко организованно, не залпами, но уже по крикам и звукам падения было понятно, что до леса добегут не все русские воины.

Тяжело было осознавать это, тем более убегая впереди, словно бы прикрываясь живым щитом из пленных, которые бежали за моей спиной. Но не останавливаться же мне!

Зазвучали тревожные горны, застучали барабаны. Весь прусский лагерь должен был прямо сейчас превратиться в большой муравейник. Но я это не видел, догадывался.

— Вперед, братцы! Быстрее! — кричал и я, и другие бойцы моей группы.

Но люди бежали даже не пределе своих обычных возможностей. Адреналин и жажда жизни, увлекали их, заставляли не чувствовать боль, бежать быстрее, чем когда-либо. Казалось, что спасительный лес очень близко, но как же он оказался далеко, насколько же тягучим стало время.

— В рассыпную! Дайте место для выстрела! — кричал я.

Но куда там! Уже могли бы работать егеря, из нарезного оружия пуля летит далеко и относительно точно. Но как стрелять, когда толпа православных воинов бежит на тебя. Наверняка братушки мои сейчас всех святых поминают, чтобы только расступились пленные. Ну или маты в конструкции загибают.