Солдат Отечества. 1812 (СИ), стр. 16

Я промолчал. Помимо очевидного, я видел в поступке корнета иную подоплёку. Почти уверен, что он посчитал нас неспособными к разработке сколь-нибудь сложных операций, но при этом полагал, что наши инициативы так или иначе подчеркнут его собственную компетенцию.

Он вернётся и покажет нам, что мы действительно дураки, и его план, что бы он там ни задумал, пусть даже и просто уйти, окажется единственно верным. Это и дисциплину подтянет и уважение к офицеру взлетит.

Такой вот он, наш молодой барин. Но этот офицерский трюк, пусть и задевал мое самолюбие, предоставлял и возможности, свободу мысли. Свободу, за которую на войне часто платят головой.

— Фуражиры должны быть жирные, как гуси на панском подворье, — с хищным прищуром проговорил казак, явно предвкушая лёгкую добычу и поживу. — Имеем возможность их побить, значит, должны это сделать, пока они не уволокли всё добро своему ампиратуру-антихристу.

— Ты бы, станичник, выгоды свои хоть бы скрывал! — Потапыч, старый егерь, погрозил ему пальцем. — На войне мы, вот и должны бить врага, а не брюхо своё набивать. Честь имеем.

— Ешо один ахвицер выискался… честь у него…

Я продолжал молчать. Что-то мне на диво сильно понравилась тактика корнета, если, конечно, он её действительно придерживался, а не это был плод моих усталых фантазий. Пусть поговорят эти двое, пусть поспорят, выплеснут свои идеи. А я послушаю. На основе их мыслей, быть может, что-нибудь дельное придёт в голову и мне. Солдатская смекалка порой острее офицерской выучки, когда речь идёт о деле, а не парадных учениях.

— Завал можно сделать на земле, на дороге, из тех же срубленных стволов, что бурей повалило, — казак махнул рукой в сторону заросшего буреломом участка. — Один выстрел из фузеи делать, еще тогда, когда мы будем на рысях подходить и посечём их всех саблями, они опомниться не успеют. Гвалт, паника, и дело с концом!

Не сказать, чтобы бестолковая идея у Авсея созрела. Просто слишком уж в лоб, да ещё и рассчитанная на чистое везение. Противник должен удариться в панику. А что если нет? Одного залпа из фузей мало, больше нужно поразить врагов, да сильно замедлить, чтобы не отскочили, если конными будут, да не вернулись уже в строю. А мы на открытой местности будем уже, без завалов из телег.

Потапыч посмотрел на меня, его взгляд словно вопрошал: «Ну, Платон, твоя очередь критиковать донского рубаку.» Я никаких эмоций не проявил, продолжал слушать, позволяя его взгляду скользить по моему невозмутимому лицу, на котором, должно быть, читалась лишь вселенская усталость.

Седовласый фельдфебель поёрзал на поваленном дереве, словно ему в штаны злые кусачие муравьи пробрались. Хотя, насколько неважно пахли все, даже, к сожалению, пока и я, муравьи могли бы и задохнуться от химического оружия в штанах русских богатырей.

А что если это использовать? Нет, уверен, что у французов химикаты не хуже, может и позадористей.

Шутка, конечно, но почему бы хоть и мысленно, но не улыбнуться, пока Потапыч критиковал план казака.

— Вот откуда ты будешь знать, где они вообще пойдут? — теряя терпение, вживаясь в роль чуть ли не штабного офицера армейского уровня, не выдержал Потапыч, его голос стал чуть громче, выдавая накопившееся напряжение. — А если разделимся, так точно ни к чему доброму это не приведёт. Рассыплется отряд, и по одному нас перехватят, как зайцев. И ты не забывай, что у нас, у егерей, есть ещё дальние штуцеры. Можно же пострелять их и вовсе с большого расстояния, снять самых дерзких, а потом уже пойти в атаку, имея на руках ружья с примкнутыми штыками. Это тебе не шашкой махать в открытом поле, тут лес, тут своя наука.

Они оба замолчали. Казачий задор, набиравший обороты, и егерская праведность, противостоявшая ему, вдруг иссякли. Загоревшийся было запал «штабной работы» быстро угас, оставив после себя лишь горькое послевкусие нерешительности. Тишина давила, нарушаемая лишь редким щебетом неведомой птахи да шорохом листвы. Лес жил своей яркой, летней жизнью.

Хлясь!

Казак сочно прихлопнул комара у себя на щеке. Кому иному такой вот удар мог бы дух вышибить, а тут комар. Не погорячился ли я обещать казаку рожу начистить?

— Разведку что ли нужно проводить новую, чтобы понять, куда они пойдут? Ну как мы тогда успеем? Они не будут нас ждать! — бурчал себе под нос казак, его обычно самоуверенное лицо теперь выражало лишь досаду. — А если не поймем, куда хфранцуз пойдет?

Он посмотрел на восток, куда могли пойти французы, скорее всего. Но тут была немалое поместье, несколько дорог сразу вели к ней. Мало ли куда…

— Мы местного привели, — словно невзначай сказал я, нарушая молчание, чуть понизив голос, чтобы не показаться слишком резким. — Привели да не опросили его. — Я смотрел на них, ожидая реакции. На лице Потапыча мелькнуло понимание, а казак…

— Ну так иди, опроси! Толку от тебя всё равно пользы как от козла молока! — словно бы отмахнулся от меня казак.

— А ты часто козла доишь? — рассмеялся Потапыч. — Тебе поведать, что это не молоко?

Я думал, что казак рассердится, был даже готов встать на защиту крестного. Но… Они заржали, как кони, даже громче.

— Ступай! — продолжая смеяться, махнул рукой Авсей.

— Э, нет. Так не пойдёт! — Я усмехнулся, и в моей усмешке, кажется, было больше льда, чем тепла, хотя шутка с козлом была и мне смешной. — Тебе и твоим казакам идти в разведку и самим допытываться того, куда пойдут французы. Нечего меня отсылать, если и сами ничего не предлагаете. Или ты думаешь, французы сами, по доброте душевной, нам всё на блюдечке принесут? Казак, ты же не в трактире, чтобы тебе бесплатно наливали, тем более враги.

— Вот точно, как оказия выйдет, почешу свои кулаки о тебя! — сказал уже недовольный станичник.

— Вместе и спросим того местного, — сказал я.

Уже скоро, спустя лишь пару минут, парнишка, тот самый местный, Ефим, которого мы привели, стоял рядом с нами, его глаза настороженно оглядывали нас, словно ожидая подвоха. Он, кажется, до конца не понимал, что от него хотят, но на худом, обветренном лице читалась готовность помочь, лишь бы не получить по шее. А может и другая мотивация была.

— Понятное дело, дядьки, что они на Бобруйский тракт пойдут, — говорил парень, его голос был прост и невыразителен, как само собой разумеющееся, указывал рукой на юг. — Вон, туда, к большому тракту. Другой дороги там нет, чтобы столько обозов тащить. Не пройдут же. Наш барин точно так направит их, он с ними, как с родичами дружбу ведет.

— Так и мы это ведаем, — казак, широко расправив плечи, состроил мину всезнающего мудреца, покровительственно кивнув головой. — Куда ж еще, как не на Бобруйский тракт.

Потапыч лишь усмехнулся в бороду, вскинув одну бровь. В его взгляде читалось: «Ведаем, говоришь? А пока парень не начал говорить, ты только что бурчал о Полоцке, что туда идти нужно да о том, как бы нам не разделиться в лесу.»

— Да и Аглая говорила, — парень вздрогнул, словно от толчка, и его взгляд помутнел, уходя куда-то вдаль, за поросшие ельником холмы. — Её же пан, наш помещик, последнюю к нам в лес отправил, а она ушла, бабы в лесу чуть не разорвали ее. Думал, пан наш, как водится, хвастать ею, что она французский знает… Кукушка ночная, развратная, — казалось, что парень сейчас должен был сплюнуть от негодования и брезгливости по отношению к той, что явно греет постель помещику-барину.

Но он сжал кулаки, в голосе прорезалась едва уловимая дрожь, смесь обиды и невысказанного детского осуждения.

— Ушла она от баб, что те выгнали…

— Да будет тебе о бабах! Мал ешо, — сказал казак Евсей и закрутил ус в похабной улыбке

Вспомнил чего?

Я внутренне усмехнулся. Парню-то нравится та девица, это точно. Но общественное мнение… Мальчишка, осуждающий помещичью наложницу, тут же словно бы, уходя из реальности, погрузился в мир своих бурных подростковых фантазий.

Присутствующие — угрюмый казак и видавший виды егерь — дали возможность парню утонуть в своих грезах, короткий момент, когда мальчишеская ревность смешалась с ещё неосознанным влечением.