Пустой II - 5 часть (СИ), стр. 52

— Тебе от этого легче? — шмыгнул носом Сарн.

— Нет. Но это правда.

Ни один из нас не сказал вслух ни слова про Лиару.

Возле правой руки Гирта лежал короткий меч, который он забрал у сектанта. Тавр посмотрел на него и затем поднял клинок. Первый его нож остался под камнем, зато второй он перед уходом вытянул из повреждённой ямки полоза и вытер о песок. Оружие есть у всех.

Уходили северным выходом, тем самым, который был открыт всё это время. За ним улица поднималась вверх и уводила прочь от двора, и с первых же шагов я почувствовал, как тянет отсюда мясом и кровью.

Скоро здесь будет тесно.

— Знаешь, что смешно? — сказал Сарн на подъёме. — Мы только что взяли ядро зверя. Втроём, уставшие, побитые и без подготовки. Несколько месяцев назад за такое нас бы носили по школе на руках.

— Угу, — отозвался Тавр.

— И мне на это плевать, — добавил Сарн.

— И мне, — согласился сын дружины. — Ядро станет напоминанием, что мы выжили в этих руинах.

Колею я нашёл через тысячу с небольшим шагов, а через полтысячи шагов она сделалась вдвое шире.

Здесь в неё вошли те две дороги, которые я заметил утром, с запада и с севера. Борозд прибавилось, добавились и чужие колёса, следы десятков ног, и по краю прошла ещё одна цепочка: босые, мелкие, сбитые в кучу. Пленных вели пешком.

На углу дома кто-то вырезал три черты.

— Смотри, — сказал я Сарну.

— Вижу.

— Их теперь режут по всей дороге.

Двигались мы быстро, каждые несколько сотен шагов менялись местами, и Тавр держался посередине. Один раз я загнал всех в боковой проём, потому что впереди на камне что-то звякнуло, и мы просидели там пульсаций двести, пока мимо не прошли двое пеших с длинным свёртком.

Шум мы услышали задолго до того, как увидели место.

Сначала пришли Гары: их фырканье не спутаешь ни с чем, и их было много, не восемь и не десять. Потом железо по камню, короткие удары, будто правят обод. Потом голоса, десятки голосов сразу, и в этом гуле изредка поднималась одна короткая команда.

Придержал ребят.

— Двести шагов, — сказал я. — Дальше по колее не идём.

Свернули влево, на камень, и принялись подниматься. Впереди улица уходила вниз, и по обеим сторонам поднимались остатки чего-то длинного и низкого, вроде крытого прохода на столбах. Половина крыши обвалилась, столбы стояли через один, но вдоль внутренней стороны шёл коридор, по которому когда-то, видимо, обходили двор поверху.

Первый пролом нашёлся быстро. Оттуда открывалось всё сразу, и я на несколько пульсаций забыл, что нужно дышать.

Площадь лежала внизу, просевшая на человеческий рост ниже окрестных улиц, шагов сто десять в длину и восемьдесят в ширину. Шесть улиц выходили в неё с разных сторон, и три из них были расчищены от завалов.

Внизу стояли повозки, я насчитал одиннадцать. Гаров держали у восточного края, где стояли колоды с водой, и там же лежала гора упряжи. Вдоль южной стороны выстроились клетки. По северной тянулись ящики, и возле них ходили люди.

А в середине, ровным рядом, лежали пять круглых каменных площадок. Старые, вросшие в пол, с железными желобами по краю. К ним уже стаскивали столы.

— Сколько их? — прошептал Тавр у меня из-за плеча.

— Не знаю. Считаю.

Считал я дважды, по неподвижным постам и по тем, кто ходил между повозками, и оба раза выходило… около шестидесяти. Точнее не получалось: люди двигались, часть клеток закрыли тканью, у северного края поставили навес.

Не меньше пятидесяти. Может, шестьдесят с лишним. У всех была такая же одежда, как и у нас. Группы, одиночки, то приходили, то уходили. Прикинул, как это можно использовать?

Пепельный Сев знает своих в лицо, во всяком случае сформированные группы. А вот Жатву они только чувствуют, да и тряпки те показывают, чтобы определить себя. Пока выходит, что у нас есть отличное прикрытие. Одежда подходит, тряпки Жатвы… одна проблема — метки. По ним они точно смогут понять, что мы не из своих.

— Отсюда лиц не разобрать, — сказал Сарн.

— Знаю. Пойдём севернее.

Тавра я оставил за отдельным камнем.

— Сиди. Не двигайся и не поднимайся.

— Опять?

— Утром меня уже подвела стена, которая казалась цельной. Если тут такая же, тебя почувствуют через неё, и мы даже не поймём, откуда взялись люди.

Он сел.

Стену я проверял долго и как следует. Прошёл вдоль внутренней стороны, простучал кладку рукоятью ножа через каждые пять шагов, послушал звук. Нашёл два места, где отзывалось гулко, и обошёл их. Заглянул в сломанный торец: там кладка шла сплошняком, в человеческий рост толщиной, без пустот и без внутреннего хода.

Мы с Сарном сместились севернее шагов на сорок, и там, под самым уцелевшим куском крыши, нашлась узкая горизонтальная щель между плитами.

До ближайших клеток по прямой было шагов пятьдесят. Лежали мы под щелью и поднимали голову по одному. Ветер шёл снизу вверх, от площади к нам, и приносил всё: скрип, лязг, голоса, запах Гаров, мокрой кожи и человеческой немытости.

Первым смотрел я.

С пятидесяти шагов при дневном свете видно многое. Одежду. Рост. Походку. Лицо, если человека повернули к свету. А вот ступень и стадию чужого источника не прощупаешь. Их слишком много, и все ритмы наложились в один сплошной гул, в котором я не различал отдельных людей.

Значит, глазами.

Бренну я нашёл на третьем проходе.

Южный ряд, вторая повозка от головы. Она сидела у дальнего прута, привалившись плечом. Одра я искал дольше и не нашёл. Прошёл глазами по всем открытым клеткам дважды, по тем, кого выводили и заводили, по связанным, которых приволокли пешие. Его там не было, Лиары тоже.

— Что там? — выдохнул Сарн.

— Бренна. Вторая повозка от головы, южный ряд.

Дальше мы просто смотрели, и то, что я видел, складывалось в неприятную картину. Повозки не разгружали. Клетки не снимали с рам. Гаров не распрягали, только поили и меняли подпруги. Под колёса подкладывали каменные упоры, но не разбивали ни одного лагеря: ни кухонь, ни навесов для сна, ни костров. Люди у входных улиц стояли лицом наружу и смотрели на подходы.

Это была не конечная точка, а остановка.

Мейна… С пятидесяти шагов её было видно целиком: небольшая, в тёмном, с волосами, собранными на затылке. Она стояла у ящиков и слушала, склонив голову набок, и я поймал себя на том, что помню эту позу по Белой палате.

Слов её я не разбирал.

До нас доходили голоса от южных клеток, там, где переругивались охранники, и оттуда я слышал даже, кто кому должен и кто кого прикроет на ночной смене. Зато её приказы повторяли помощники, и повторяли громко. Из обрывков сложилось следующее.

Восточные не пришли. Их ждали ещё утром. Северный путь проверили, и он оказался чист. Мейна глянула на длину теней и что-то сказала помощнику.

— До темноты стоим здесь! — крикнул тот на весь двор. — Восточные не придут — уходим без них!

Первой мыслью у меня было облегчение. Пять часов, может, шесть. Целый кусок дня на то, чтобы смотреть, считать, найти путь отхода и не лезть наобум. Вот эту мысль я и держал в голове ровно до следующего приказа.

Помощник повернулся к южному ряду.

— Повреждённых на круги! Остальных не трогать!

Внутри у меня всё оборвалось. Из ящиков начали доставать узкие футляры, склянки, ремни и железные кольца. Знакомый набор. Я не стал додумывать и продолжил смотреть. Мейна к кругам не подходила. Она осталась у ящиков и просто наблюдала, как всё раскладывают, иногда указывая пальцем.

Помощник шёл от клетки к клетке, заглядывал внутрь, тыкал пальцем и что-то отмечал. У второй повозки от головы он задержался дольше. Провёл пальцем сверху вниз, пересчитывая, и остановился на Бренне.

— Что он делает? — прошипел Сарн.

— Считает раненых.

— Зачем?

Ответить я не успел.

У западного края откинули ткань с закрытой клетки, и двое полезли внутрь проверять лежащих. Первого перевернули, послушали, оставили. Второго подняли за плечо и повернули лицом к свету.