Пустой II - 5 часть (СИ), стр. 4

Раз я больше не кружу наугад, надо было понять, куда идти. И начал с того, что имел. Дальние руины это место куда ходят охотиться дружины, семьи и даже школы. Они точно больше, чем я себе представляю и я не уверен, что попал именно в то место, где есть звери восьмой и девятой ступени Ростка. Вдруг это то место, где я могу встретить и тварь стадии Узла.

Но важно другое. Тут должны быть дороги, тропы, пути, не важно что и по ним должны ходить люди, а может быть и телеги. И если я думаю правильно, то что-то из этого просто обязано быть широким, а такое видно с высоты за много шагов.

Вот это уже кое-что.

Оглядел то, что вокруг. Дома тут стояли в два и три уровня, кое-где выше, но лезть на них я бы не стал даже здоровой рукой. Кладка держалась на честном слове, я это уже проверил бедром. Нужна была не крыша, а место: холм, уступ, край чего-нибудь большого.

И тут я вспомнил про уклон.

Весь этот кусок города лежал на боку. Улицы уходили вниз в одну сторону и поднимались в другую. Если идти всё время вверх, рано или поздно упрёшься… в то, что мне нужно. Просто… Даже обидно, что я потратил полдня, прежде чем сообразил.

Дальше вода.

Жёлоб, который я нашёл, тянулся поперёк улицы и нырял под завал. Присел, вспомнил, как он лежал, и понял, что течь по нему могло только в одну сторону. Вниз, к подвалу.

В части разрушенного города такого размера их должно быть много, и стоят они не как попало. Их ставят там, где живут люди, и там, куда удобно свести воду. Значит, если идёшь против течения, попадаешь туда, откуда воду брали, а по течению, выходишь туда, где её собирали.

А там, где её собирали, стояло что-то важное…

Я поймал себя на том, что впервые за день думаю не о том, как выжить до вечера, а о том, как устроено это место. И понял, что вот это ощущение мне знакомо.

Так же было в своих руинах, в первый год. Сначала я туда просто бегал за шмыгами и боялся всего. А потом в какой-то момент понял, где у них проходы, где вода, куда уходит зверь, если его спугнуть, и руины перестали быть кучей камня. Они стали местом, у которого есть схема жизни.

Здесь это устройство было чужое и куда более сложное. Ну и что. Разберусь. Наметил себе на завтра три вещи, простые, чтобы не расплылось. Идти вверх по уклону, пока не найду точку, откуда видно дальше трёхсот шагов. Не проходить мимо следа… Любого.

Место для укрытия я начал искать раньше, чем стемнело, и это была единственная роскошь, которую я себе за день позволил.

Соблазн пройти ещё тысячу шагов был здоровый. Внутри свербело: там, за поворотом, вдруг знак, вдруг Бренна сидит и ждёт. Но ходить по чужим руинам в темноте, не зная, кто где живёт, это не смелость, а способ побыстрее стать чьим-то ужином.

Первое, что попалось, было удобным до неприличия. Комната на первом этаже с целым потолком, одним входом и сухим полом. Прошёл мимо. Один вход это один выход и было ещё кое-что, я просто не верил в такую удачу.

Второе место было получше: пролом в стене, за ним что-то вроде каменного кармана. Залез и осмотрелся. На полу лежала шерсть, свалявшаяся, с песком, а в углу лежал комок из костей и шкуры.

Кто-то тут жил и мог вернуться. Вылез обратно. Третье забраковал из-за нависающей плиты. Она держалась крепко, лет сто продержится и ещё столько же, вот только ложиться под неё после того, как я сегодня уже прокатился по осыпи, у меня желания не было.

Четвёртое подошло. Угол дома, где сошлись две стены, а сверху лёг кусок перекрытия и накрыл его наискось. Получилось что-то вроде каменного шалаша. Спина закрыта, и закрыта надёжно, потому что за стеной завал в человеческий рост. Вход широкий, но перед ним открытый двор шагов на двадцать, и подойти незаметно по нему нельзя. Песок и битый камень, любой шаг слышно.

Второй выход нашёлся сбоку: узкая щель между кладкой и завалом, куда я протискивался боком. Неудобно, зато есть. Свежих следов не было. Ни у входа, ни внутри. Старые птичьи потёки на верхнем сколе были, но сверху и снаружи, а не там, где я собирался лечь.

Место не в низине. Это тоже важно: в низину к ночи стекает всё, и холод, и сырость, и чужой запах, а свой оттуда не выветривается. Обошёл двор по краю. Наметил, куда пойду, если придётся уходить быстро. Потом вернулся и полчаса потратил на то, чтобы место сделалось моим.

Разгрёб камни у входа и разложил их так, чтобы человек в темноте наступил и загремел. Верёвку натянул низко поперёк щели, привязал к ней ремень с пряжкой. Копьё положил справа, вдоль тела, наконечником к выходу. Меч вынул из ножен и сунул под руку. Мешок положил в изголовье, лямками наружу, чтобы схватить одним движением.

Только после этого занялся собой. Размотал бедро. Рана выглядела прилично: длинная, неглубокая, края чистые. Промыл, стараясь тратить как можно меньше, снова намазал и перевязал заново, потому что первая повязка съехала.

Вот с кистью всё было хуже. Пластина держалась, но под ней всё распухло, и лента врезалась. Ослабил, дал крови пройти, посидел, стиснув зубы, пока рука наливалась горячим. Потом затянул опять.

Флягу проверил. За полдня ушло меньше, чем я боялся. Поел. Лепёшка и полоска вяленого мяса, которое пришлось долго жевать. Считать припасы я не стал: и так знал, что при таком расходе на пять дней хватит впритык, а голод в руинах меня никогда не убивал.

Ковырнул огниво, подумал и всё-таки развёл огонь. Место позволяло. Перекрытие сверху рассеивало дым, стены прятали свет, а двор передо мной был пустой, так что отсвет никуда не уходил. Развёл маленький, в две ладони, из сухих щепок с сухой травой, чтобы дыма было поменьше.

Тепло пошло по лицу, и я понял, насколько замёрз.

Сидел и смотрел в огонь. Первое время просто грелся и ни о чём не думал, и это оказалось приятнее, чем я ожидал. Потом подставил мокрую от промывки штанину к теплу, и от неё пошёл пар.

Огонь в чужом месте всегда получается разговорчивый. Щёлкает, стреляет, отбрасывает тени на стену, и тени эти шевелятся так, что глаз всё время цепляется.

Я вдруг вспомнил другой огонь — тот, особенный, что я развёл у себя дома. После того как меня назначили охотником, Золтан вернул мне мою посуду и дрова. Я стоял и не верил, что можно просто взять и растопить печь. Мне тогда было тринадцать, и я уже два года жил в холодном доме.

Тогда он значил, что у меня снова есть дом, а сейчас только то, что я пока жив.

Три раза за последний час поворачивал голову на шорох, и все три раза это оказывался песок, сыпавшийся со стены. Полез в Схрон. Тряпка Одра лежала там, где я её оставил. Вынул, развернул на колене, поднёс ближе к огню.

Кровь на ней высохла и потемнела до бурого, а вот влажной она больше не была. То ли Схрон перестал её держать, то ли просто вышло время. Узор, который я тогда разглядывал, почти пропал. Раньше линии двигались, медленно перебирая рисунок, и от ткани тянуло теплом. Теперь ничего не осталось, глиф это или сцепка, дожрали остатки крови и погасли.

Закрыл глаза и попытался вспомнить рисунок. Вышло. Каждая линия легла в голове там, где ей и положено.

Только толку от этого пока никакого. Я умею повторить узор, как ребёнок умеет повторить чужие слова на чужом языке. Куда его класть, чем питать, в каком порядке разводить линии и что будет, если ошибиться хоть в одной, я не знаю вообще.

Хотелось бы сейчас, решил бы проблему с бедром. Но чего нет, того нет. Разбираться в таком надо на свежую голову, со временем и запасом, а не на полупустой источник посреди чужих руин.

Спать я собирался кусками, как привык. Полторы сотни пульсаций, подъём, слушать, снова лечь.

Когда я проснулся то первым делом проверил метку. Отпустил глиф самую малость, на щель, и вслушался. Ничего. Ровное поле во все стороны, никакой неправильности, никакого холода, кроме моего собственного, который поднялся и полез вширь, стоило дать ему волю.

Придавил обратно.

Лёг на бок, спиной к стене, лицом к выходу. Копьё под правой рукой. Меч под левой. Ветер к ночи улёгся. Стало тихо по-настоящему, той тишиной, которой в живом месте не бывает.