Пустой II - 5 часть (СИ), стр. 29

Первое объяснение подвернулось сразу. Целый день тут варили, жгли огонь, сушили тряпки над углями. Повернул голову к костру с углями. Он тлел ровно, дыма над ним почти не поднималось. Проверил все остальные.

Чуть задрал голову вверх. Лёгкая дымка, похожая на туман, сползала сверху, по обвалившимся каменным ступеням и по обломкам верхнего кольца. Она была настолько тонкой и так низко стелилась над землёй, что без лунного света её можно было принять за обычную ночную муть.

Веки налились и опустились сами. Поймал их на середине и открыл силой. Пальцы у меня перестали слушаться первыми. Я велел им разжаться, и они разжались с задержкой, будто между приказом и рукой кто-то вставил лишний вдох.

Потом «мягкость» прошла по ногам от щиколоток вверх. Звуки начали куда-то отдаляться, но не так, как от Плакальщика. Открыл рот, чтобы позвать Тавра. Из горла вышел воздух. И вот тут меня накрыло.

Дорога в Весовой Лес. Ночь. Арт, рухнувший у колеса третьей повозки боком, с открытыми глазами. Гарек, который тянулся к ножу.

Железный сон…

Разница была только в одном. Там его пустили густо и сразу. Здесь он полз тонко и сверху. Потому я узнал его на десяток пульсаций позже, чем следовало. Уходить сейчас! Повернулся к Тавру, а тот спал как убитый. Увидел, что караульные уже лежали на земле, как и все остальные в этом дворе.

То, что я ещё в сознании, — заслуга собелии, которую я ел, и яда иглоспина. Устойчивость осталась, но мышцы всё равно немели, а движения запаздывали. Зрение временами уплывало и собиралось обратно. Язык лежал во рту чужой и толстый.

Источник при этом был полный и слушался. Мысли стали тяжёлыми и трудно складывались. У меня ещё есть пульсации, чтобы спрятаться. Нужно только… нет, Тавра я не разбужу, придётся его тащить.

Нож появился из Схрона, я разрезал верёвки Тавра. Поглядел на спящих. Если хоть кто-то ещё держался, резкий звук мог поднять его и дать мне несколько лишних пульсаций, пока пришедшие разбираются с сопротивлением.

Подобрал камень и бросил в пустую миску у костра. Камень ударил в край, миска подпрыгнула и звякнула о кладку. Никто не шевельнулся. Попытался крикнуть. Из горла снова вышел только воздух. Значит, прикрытия не будет.

Сверху заскребло камнем о камень. Потом что-то тяжёлое отодвинули, потащили, и оно… проехало с длинным низким звуком. Голос подал короткую команду, слов я не разобрал. И следом за голосом пришло фырканье. Долгое, влажное, с той особой тяжестью, какая бывает только у крупной твари, которая стоит в упряжи и ждёт. Потом скрипнуло колесо.

Пульсаций у меня оставалось немного, и тратить их на удивление я не собирался. Попытался ещё раз привести Тавра в чувства. Тряхнул его за плечо. Хлопнул по щеке. Взял за правое предплечье и сжал там, где вчера всё горело. Голова у него качнулась, и всё.

Подлез ему под руку, закинул её себе на плечо и поднялся. Он весил как мокрый мешок с камнем. Ноги у него не держали вовсе, колени складывались, и вся туша легла на меня разом.

Шалх тебя задери, сын дружины… Кто тебя так откормил за эти месяцы?

Первые три шага дались хуже всего, потому что мои собственные ноги отзывались с опозданием и вставали не туда, куда я их посылал. Носки Тавра волочились по камню и цепляли всё подряд. Отвёл его правее, чтобы они шли по песку, и сделалось тише.

Куда тащить, я решил, пока поднимал. Сбежать отсюда у нас не выйдет, единственное, что я сейчас могу — это спрятаться. Но есть одна проблема, которая нам может помешать — метка Тавра.

Нужен камень, много камня вокруг, чтобы её заглушить. Ещё место, где нас не найдут взглядом. Ниша под лестницей или щель в стене не годились. Думай! Думай, Рейланд! Тряхнул головой так сильно, что чуть не упал вместе с Тавром.

Водосток.

Вечером я разглядел его хорошо: круглое отверстие в человеческий рост в тёмной полосе кладки по дальнему краю, забранное решёткой из ржавых прутьев, и от отверстия по камню тянулся жёлоб. За прутьями стояла темнота, а вода уходила куда-то под основание стены.

Пролезет туда человек или нет, я не знал. Двор я пересекал не через середину, а вдоль тёмной стены, и на это ушло вдвое больше времени и вчетверо больше сил. На середине пути Тавр поехал у меня с плеча. Успел подхватить его под мышку и упёрся коленом в камень, что было сил, и потянул. Удержал.

Дышал на счёт. Четыре шага на вдох, четыре на выдох. Иначе воздух заканчивался раньше, чем я успевал его набрать. Перед глазами двоилось, и решётка впереди то расходилась на две, то собиралась обратно. Вот тогда я и понял окончательно, что второй раз этот путь мне не пройти.

У решётки опустил Тавра на камень и взялся за прутья. Замка не было. Была рама, вбитая в кладку по краю отверстия, и прутья, сидевшие в ней сверху и снизу.

Верх держался намертво, а низ всё это время стоял в воде. Раствор вокруг крайнего прута размок и превратился в кашу, и я выгреб её пальцами. Под ним обнаружился клин, деревянный или костяной, разбирать было некогда, почерневший и мягкий, как гриб.

Поддел его кончиком ножа. Клин вышел кусками. Взялся за прут и качнул. Он подался. Качнул ещё, туда и обратно, и с каждым разом чуть шире, и после восьмого или девятого движения низ выскочил из рамы, и прут отогнулся вбок, скрипнув по железу.

Одного мало. Со вторым провозился дольше, потому что раствор там держался лучше. Пришлось отпустить в пятку короткий Корень, чтобы дать телу упор. Потащил, и прут отошёл почти беззвучно.

Щель вышла в ладонь шире моих плеч. Оставил Тавра снаружи и первым протиснулся сам. Внутри дно сразу уходило вниз, и вода доходила до колен. Холод ударил так, что в голове на несколько пульсаций прояснилось.

Развернулся и просунул руки между прутьями. Подхватил Тавра под мышки и потащил головой вперёд. Его плечи застряли. Пришлось повернуть его боком и тянуть, упираясь ногами в мокрый камень. Рукав остался на ржавом краю, зато сам Тавр прошёл, не окунувшись лицом в воду.

Прутья вернул на место как сумел. Оба сели криво, но снаружи отверстие снова выглядело закрытым.

И вот тут я понял, что, возможно, выбрал нам могилу. Железный сон стелился по земле, а земля здесь уходила вниз, к воде. Всё, что ползло по двору, стекало прямиком сюда.

За решёткой воздух был хуже. Горечь ударила так, что глаза заслезились, и колени у меня согнулись сами. Подхватил Тавра и потащил дальше, потому что назад дороги уже не было.

Через восемь шагов канал поворачивал вправо. За поворотом в лицо потянуло слабым сквозняком. Не свежестью, а просто движением воздуха откуда-то из глубины.

В кладке нашёлся низкий выступ, уходивший вдоль стены над водой. Затащил на него Тавра, положил на бок и втиснул плечом под каменный наплыв. Даже если он снова обмякнет, лицо останется над водой.

Между ним и двором теперь лежали решётка, основание стены и поворот канала. Хватит ли этого, чтобы заглушить метку, я не знал. Другого укрытия всё равно не будет.

Сначала загремел камень у баррикады. Один обломок протащили по кладке, второй уронили, потом зашуршали мешки. По звуку работали сразу несколько человек. Скорее всего, растаскивали то, что ученики навалили поперёк входа, и складывали по сторонам, освобождая проход.

Через полсотни пульсаций скрежет прекратился и потом пришли Гары. Их дыхание я узнал бы где угодно. Тяжёлое, с длинным присвистом на выдохе, и когда они переступают, наросты на ногах садятся на камень целиком, глухо и веско.

Три раза по четыре ноги. Следом скрипнули оси. Дерево у гружёной повозки скрипит иначе, чем у пустой, и эти шли пустыми, потому что скрип был высокий и сухой.

Оставив Тавра за поворотом, я вернулся к решётке. Подобрался к ней сбоку и лёг щекой на мокрый камень так, чтобы один глаз оказался напротив щели между отогнутым прутом и рамой.

Обзор вышел скверный. Треть двора, и та кусками. Остальное приходилось восстанавливать по звукам, которые каменная чаша разносила вдоль стен.

Считал людей. Одиннадцать, потом четырнадцать, сбился, потому что двое прошли туда и обратно, и я не понял, новые это или те же.