Пустой II - 5 часть (СИ), стр. 22
— Погоди. То есть кто-то…
— Кто-то нашёл наш знак, понял, что он значит, и подрисовал ложное направление. Настоящее не тронул, потому что не заметил под выступом или… я не знаю.
— Кто⁈
Отвечать я не хотел.
— Кто⁈ — повторил он громче.
— Тавр. Что нужно, чтобы испортить наш знак?
Он открыл рот. Закрыл.
— Знать его, — выговорил он.
— Знать, что две черты крестом — это наше. Знать, что третья указывает направление. Знать, что смотреть надо ниже колена и под выступом.
— Это знаем только мы. Мы шестеро. И…
Он замолчал.
— И Керс, — договорил я.
Пришлось объяснять.
— У него на обоих запястьях кожа стёрта до мяса. Ровным кольцом. И стёрта в двух местах.
— И что это значит?
— Это значит, что его держали связанным. Он вырывался, верёвка ходила, а потом её перехватили заново и связали выше. Так делают, когда пленника ведут долго и он не идёт сам.
Тавр побледнел.
— Ран на нём нет, — продолжил я. — Ни одной. Только сбитые костяшки, кровь из носа и синяк вдоль челюсти. Его не убивали в бою. Его взяли, вели, что-то с ним делали, а потом привели в тупик и поставили кольцо.
— Он им сказал?
— Возможно.
Тавр отвернулся и уставился в стену.
— Он же с нами клятву приносил. На источнике.
— Клятва запрещала ему передавать наши знаки Вельтам. Про секту в ней не было ни слова.
Хотя дело было даже не в клятве. Я держал в голове его лицо в тупике, серые губы и стёртые кольцом запястья, и знал, что человека можно довести до того, что он расскажет всё. И ещё кое-что не собирался произносить вслух. Если Керс отдал им знак, то ложные третьи черты стоят сейчас не на одном камне.
Настоящее направление увело нас вверх и вбок, в узкие кварталы. Шли осторожно, потому что после ямы у меня внутри всё подобралось. Тавра я поставил позади себя на десять шагов и велел глядеть назад через каждые двадцать шагов.
Место стычки нашлось через шестьсот шагов. Небольшой двор, зажатый между тремя стенами, с двумя выходами. Песок в нём был перебит так, что половина отпечатков накрывала другую половину.
Присел на краю и принялся разбирать.
— Тут стояли, — сказал я, ведя пальцем. — Вот здесь трое, спинами к стене. Пятки продавлены, носки едва. Они держали угол.
— Откуда ты…
— Отсюда шли на них. — Показал на второй выход. — Много. Восемь, может, десять, разобрать точно нельзя, они друг друга затоптали.
Дальше открылось ещё кое-что. Обломок деревянного древка, расщеплённый вдоль, с бурым на сколе. Кусок серой ткани, оторванный с мясом, с частью светлого края. Наша накидка. Ещё один кусок, поменьше, зелёный. Древо — тоже. Значит, во дворе стояли вместе люди из двух школ.
— Они отходили сюда, — сказал я, вставая и двигаясь к дальнему выходу. — Вот след: шаги длинные, носки глубокие. Бежали. Двое волокли третьего, вот полоса от пяток.
Тавр молча шёл следом.
— А вот тут кто-то остался.
Остановился.
Пятачок был маленький, шагов пять поперёк, и на нём песок был выбит так, будто по нему долго и тяжело топтались на одном месте. Отпечатки одного человека, повёрнутые к выходу, из которого шли враги. И вокруг них чужие, много, кучей, наступающие и отступающие.
— Он держал проход, — предложил я. — Один. Пока остальные уходили.
Тавр сглотнул.
Вейда мы нашли за поворотом, шагах в тридцати. Он лежал на спине, руки были вытянуты вдоль тела, а ноги сведены вместе, будто его перед этим тащили за подмышки и бросили.
Присел рядом.
Ран у него хватало. Разрез через бедро, глубокий, до кости. Ещё один по левому предплечью. И третий, короткий и глубокий, под рёбрами справа. Он дрался. Отвернул край накидки. Круг был на месте. Вот только выглядел он не так, как на Керсе и на тех двоих у стены. Там он лежал ровно, чёткими зазубринами внутрь, отпечатанный целиком. Здесь верхняя часть смазалась, зубцы отпечатались вполовину, а нижний край и вовсе ушёл вбок, будто кольцо съехало и его не поправили.
Провёл пальцем рядом с краем, не касаясь.
— Что? — спросил Тавр сдавленно.
— Торопились.
— В смысле?
— Кольцо здесь прижали криво и сняли раньше времени. Либо им кто-то помешал, либо они спешили за остальными.
— И что это меняет?
— Если кольцо работает так же, как тогда на мне, источник из него не успели вытянуть целиком. Значит, работу бросили на середине. Значит, те, кто уходил, были для них важнее.
Тавр смотрел на Вейда, и лицо у него было такое, что я предпочёл бы не видеть.
— Он же… — Он запнулся. — Он же мне руку сломал. Дважды. А его бросили? — вышло из него глухо. — Он держал проход, а его бросили?
— Это лишь предположение, — помотал я головой. — Как было на самом деле, я не знаю.
Дальше след уходил из двора вниз и вбок, и шёл он широкой полосой, потому что уходили быстро и много.
Двигались мы по нему около получаса. Сначала к следу присоединились ещё двое, вышедшие из бокового прохода и вставшие в общий поток. Потом ещё трое. Потом отпечатки перестали читаться поодиночке и превратились в борозду, вытоптанную посреди улицы, из тех, что я в первый день искал и не находил.
— Их много, — сказал Тавр.
Вот это мне и не нравилось. Люди сходились. Не сговариваясь, не по плану, а потому, что след ведёт к следу, а один в этих руинах умирает. Каждый, кто натыкался на борозду, шёл по ней, и борозда толстела.
Дым я почуял раньше, чем увидел. Остановился и поднял ладонь. Тавр замер за спиной. Пахло костром. И к дыму примешивалось другое: жареное мясо, старая кровь и то, чем пахнет место, где живёт много людей и никто не отходит по нужде достаточно далеко.
— Чуешь? — прошептал Тавр, и в голосе у него было столько надежды, что мне сделалось не по себе.
— Тише.
С борозды я свернул сразу. Мы взяли вбок, прошли двумя кварталами вдоль и поднялись по осыпи на уцелевший кусок второго уровня, откуда открывалось то, к чему всё это шло.
Внизу лежал двор, хотя скорее это был остаток чего-то большого: полукруг, окружённый стенами в два и три уровня, с осыпавшимися рядами каменных ступеней, спускающихся к середине. Половина стен ещё держалась. Часть верхнего яруса накрывала ступени сверху, образуя навесы.
И под этими навесами были люди. Считал я долго и сбивался дважды. Вышло около тридцати.
Костры горели в трёх местах, и горели открыто, не прикрытые ничем. Дым поднимался прямыми столбами, потому что ветер внизу гулял слабо, и уходил вверх, где его наверняка видно за тысячу шагов.
У единственного входа во двор навалили баррикаду: битый камень, обломки перекрытий, чьи-то мешки. За ней стояли двое с копьями.
Накидки я рассматривал жадно. Серые с чёрным краем. Наши. Тёмно-зелёные с белым. Древо. Синие с серебряной тесьмой, потемневшие в свете костров. Путь. И песочно-серые, грубые, тяжёлые. Основа.
Все четыре школы в одном месте. Рядом Тавр дышал часто и коротко, и я слышал, как он сглатывает.
— Это же наши, — выдохнул он. — Рейланд, это наши!
— Тише.
— Там серые! Это Стебли… Я вижу двоих!
— Тавр.
Он замолчал, но всем телом подавался вперёд.
Раненых там лежало много. Восемь, может, десять, вдоль дальней стены, под навесом, и над ними кто-то ходил с тряпками. Двое лежали неподвижно и накрытые.
Караулы стояли у входа и на одном из верхних краёв, там, где ступени выводили наверх.
На остальных краях неподвижных караульных я не видел. Полукруг просматривался сверху с трёх сторон, и с трёх сторон к нему можно было подойти по кладке, не касаясь земли.
Второе: нормальный выход был один. Тот самый, где навалена баррикада. Через верх тоже можно выбраться, но не всем: на кладку вели узкие осыпи и обломанные ступени, по которым здоровый человек поднимется один, а раненого быстро уже не протащить. Для тридцати человек это были не выходы, а узкие горлышки.
Разглядывал я двор и не мог отделаться от чувства, что уже видел это устройство. Внешние Загоны. Ряды клеток, проход посередине, навесы вдоль стен и один вход, через который заводят и через который выводят. По дальнему краю двора шла тёмная полоса кладки, а в ней круглое отверстие в человеческий рост, забранное решёткой из ржавых прутьев. От него по камню тянулся жёлоб.